К счастью для Ламберта, он не знал о выпавшем на долю Агнес испытании и не мог ей помочь – ему самому пришлось очень туго. Выбравшись на этюды, он подхватил простуду, которая вызвала к жизни малярийную лихорадку, подхваченную им несколькими годами ранее на болотах Конго. Стоило его организму ослабеть, приступ лихорадки возвращался, и несколько дней, а то и недель он либо дрожал от холода, либо сгорал в лихорадке. Лишенный зеленого покрова Аббатский лес окутывали осенние туманы, и, учитывая предрасположенность Ноэля к болезням, сидеть на свежем воздухе, даже в самой теплой одежде, было неблагоразумно. Но желание побыть в обществе любимой женщины и безнадежность их положения заставляли его махнуть на здоровье рукой, и он чаще бывал на воздухе, чем дома. Когда Агнес пришла рассказать Ламберту о разговоре с Сильвером, она застала его в гостиной – закутанный в одеяла, он полулежал в кресле возле большого камина, в котором горели дрова. Бедняга и правда был сильно болен, и, увидев его бледные щеки и ввалившиеся глаза, Агнес вскрикнула. Обычно сильный, теперь Ламберт был в той же степени слаб, и, ведомая материнским инстинктом, она бросилась вперед и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Дорогой мой, дорогой, почему ты не послал за мной? – причитала она, с трудом сдерживая слезы.

– Да все в порядке, Агнес, – весело ответил он и нежно сжал ее руку. – Миссис Трибб прекрасно управляется.

– Делаю все, что могу, – от двери объявила маленькая экономка, сложив поверх фартука пухлые ручки. – Молодой барин у меня и ухожен, и накормлен. Но, благослови вас Господь, миледи, долго он в постели не пролежит. С детских лет был жутким непоседой.

– Мне кажется, что я и правда залежался, – пробормотал Ламберт усталым голосом, взглянув на свои закутанные руки и ноги. – Идите, миссис Трибб, и принесите леди Агнес что-нибудь поесть.

– Только чашку чая, – сказала Агнес, с тревогой вглядываясь в посиневшее лицо возлюбленного. – Я не голодна.

Миссис Трибб пристально посмотрела на гостью, поджала губы и покачала головой.

– Может, вы и не голодны, миледи, но еда вам необходима, причем самая сытная и вкусная. Вы с виду почти такой же мертвец, как молодой барин.

– Да, Агнес, вид у тебя нездоровый, – сказал Ламберт, испуганно взглянув на ее смертельно бледное лицо и темные круги под глазами. – Что случилось, дорогая?

– Ничего! Ничего! Не волнуйся.

Миссис Трибб продолжала качать головой и для разнообразия еще и закивала, как китайский мандарин.

– За вами, миледи, плохо ухаживают ваши распрекрасные лондонские слуги – как им можно доверять? Руки-крюки, а в сердцах холод – как они помогут тем, кто нуждается в их уходе и внимании? Помню вас, миледи, цветущей юной розой, а теперь лицо белее простыни. Но вы снова станете розой, миледи, вино и еда обязательно сделают свое дело. Чая не хотите, но пропустите пару бокалов бургундского, съешьте бутерброды с печеночным паштетом, запейте мясным бульоном с портвейном для крепости, – и миссис Трибб с решительным выражением лица отправилась готовить эти яства.

– Дорогой мой! Дорогой! – снова прошептала Агнес, когда дверь закрылась. – Что же ты не послал за мной?

– Чепуха, – ответил Ламберт, гладя ее по голове. – Я не ребенок, чтобы кричать из-за пустяковой царапины. Приступ застарелой малярии, не более того. Через неделю буду как новенький.

– Не самая благоприятная неделя, – сказала Агнес, глядя в окно на изможденные и вымокшие деревья, серое небо и унылые монолиты. – Надо бы тебе показаться лондонскому врачу.

– Тогда мне пришлось бы заехать и к тебе, а я думал, ты этого не хочешь, пока дела не наладятся.

Агнес отступила назад и, опустившись на колени перед камином, протянула руки к огню.

Наладятся ли они когда-нибудь? Она не произнесла эти полные отчаяния слова вслух – зачем волновать больного?

– Я приехала в поместье всего на несколько дней, – сказала она, как можно оживленнее. – Джейн хочет привести дом в порядок – через неделю из Парижа возвращается Гарвингтон.

– Агнес! Агнес! – Ламберт покачал головой. – Ты что-то скрываешь. Я слишком хорошо тебя знаю, дорогая.

– Я действительно остановилась у Джейн, в поместье, – не сдавалась Агнес.

– В это я верю. Но тебя что-то беспокоит, и ты пришла посоветоваться.

– Да, – слабым голосом призналась она. – Есть серьезный повод для беспокойства. Но не хочу тревожить тебя, когда ты в таком состоянии.

– Ты меня куда больше встревожишь своим молчанием. – Ламберт сел в кресло, подтянул к себе одеяла. – Обо мне не беспокойся. Со мной все хорошо. А вот ты… – Он пристально взглянул на нее, и на его лице отразилась тревога. – Неужели и правда есть серьезный повод для беспокойства?

– Возможно, он появится, Ноэль. Это связано с… о-о, вот и миссис Трибб! – и она спешно замолчала, потому что появилась экономка с подносом.

– А теперь, миледи, сядьте в кресло напротив молодого барина Ноэля, а я поставлю поднос на табурет рядом с вами. Бутерброды и бургундское вино, миледи; надо обязательно все съесть и выпить. Идти пешком в такой дождливый день! – воскликнула миссис Трибб, быстро расставляя угощение. – Обрекать себя на смерть от холода, а где ваши экипажи, лошади и прочие фыркающие колесницы? Вы не лучше молодого барина, миледи. Да благословит его Господь…

Миссис Трибб вскинула руки, показывая, что ей не хватает слов, и снова исчезла за дверью – приготовить мясной бульон.

Агнес не хотела есть, но Ламберт, абсолютно согласный с добросердечной экономкой, настоял на том, чтобы Агнес подкрепилась. Желая доставить ему удовольствие, она съела два бутерброда, выпила бокал крепкого красного вина, и на ее щеках сразу заиграл румянец. Закончив, она придвинула стул ближе к камину, и Ноэль улыбнулся.

– Мы прямо как два голубка, Дарби и Джоан, – сказал Ламберт, сразу оживший с ее приходом. – Я так рад, что ты здесь, Агнес. Лучше лекарства мне и не придумать.

– Это же надо, сравнивать меня с такой мерзостью, как лекарство, – рассмеялась Агнес в попытке изобразить веселье. – Ноэль, я бы очень хотела, чтобы мой визит был приятным. Но, что ни говори, это не так. У меня большие неприятности.

– Что именно… в связи с чем… что такое? – заикаясь, пробормотал Ламберт, так смущенно и взволнованно, что она засомневалась – стоит ли ему говорить?

– Ты в состоянии меня выслушать?

– Конечно, – порывисто ответил он, потому что эта недосказанность начала действовать ему на нервы. – Лучше знать правду и встретить ее открыто, нежели переживать из-за намеков. Причина – убийство?

– Да. И Сильвер.

– Секретарь Пайна? Разве ты от него не избавилась?

– Избавилась. Мистер Джарвин сказал, что в нем нет надобности, и, не уведомляя его об увольнении, я заплатила ему годовое жалованье и попрощалась с ним. Но мы пару раз встретились у адвокатов, он рассказывал мистеру Джарвину об инвестициях несчастного Хьюберта. А вчера днем он пришел ко мне.

– По какому поводу?

Агнес немедля перешла к делу, поняв, что так будет лучше и Ламберт не будет нервничать.

– По поводу письма, якобы написанного мною, чтобы заманить Хьюберта в поместье и там убить.

Желтоватое изможденное лицо Ламберта залилось густой краской.

– Он что, сошел с ума?

– Ему хватило ума запросить за письмо двадцать пять тысяч фунтов, – сухо сказала она. – Мне он показался вполне здоровым.

– Двадцать пять тысяч фунтов! – выдохнул Ламберт, хватаясь за подлокотники и пытаясь подняться.

– Да. Не вставай, Ноэль, ты слишком слаб. – Агнес усадила его обратно в кресло. – Двадцать тысяч он хочет оставить себе, а пять отдать Халдее.

– Халдея! Халдея! Она-то здесь при чем?

– Письмо у нее, – сказала Агнес, искоса взглянув на Ноэля. – Она меня ревнует и намерена причинить мне страдания, если я не куплю ее молчание и письмо. А иначе, по словам Сильвера, отнесет письмо в полицию. У меня есть примерно неделя, чтобы принять решение: поддаться на шантаж либо предстать перед судом.

Из этой речи Ламберт выделил лишь одно слово.

– Почему Халдея тебя ревнует? – сердито спросил он.

– Думаю, на этот вопрос лучше можешь ответить ты, Ноэль.

– Конечно, могу, и отвечу честно. Кто рассказал тебе о Халдее?

– Во-первых, Сильвер, как я только что сказала. Во-вторых, Клара Гриби. Она сказала, что девушка позирует тебе для какой-то картины.

– Эсмеральда и Квазимодо, – быстро ответил художник. – Результат можешь посмотреть в соседней комнате. Но этой чертовке вздумалось влюбиться в меня, и с тех пор я отказался с ней встречаться. Вряд ли нужно говорить тебе, Агнес, что я ее не поощрял.

– Не нужно, дорогой. Я не сомневалась в тебе ни секунды.

– Я все сказал ей, как есть, но она продолжает меня преследовать. Я всячески ее избегаю, но она каждый день навещает миссис Трибб и справляется о моей болезни.

– Тогда, если она придет сегодня, забери у нее это письмо, – заявила Агнес. – Я хочу его видеть.

– Сильвер утверждает, что его написала ты?

– Да. Халдея ему это письмо показала.

– Оно написано твоим почерком?

– По словам Сильвера.

Ламберт почесал трехдневную щетину, неловко поерзал на стуле.

– Что-то я в этих намеках запутался, – сказал он чуть сварливо, таким тоном говорят больные. – Агнес, расскажи подробно о твоем с этим негодяем разговоре, передай его точные слова, если сможешь вспомнить.

– Я очень хорошо их помню. Женщина нелегко забывает подобные оскорбления.

– Вот скотина! – свирепо пробормотал Ламберт. – Рассказывай, дорогая.

Агнес погладила его по руке, чтобы успокоить, и подробно пересказала разговор с бывшим секретарем. Слушая, Ламберт пару раз хмурился и сердито кусал губы. При всей его слабости ему хотелось, чтобы Сильвер, этот хитрый лис, оказался здесь, в этой комнате, – тогда ему бы не поздоровилось. Агнес закончила, и ее возлюбленный на несколько минут задумался.

– Это заговор, – наконец объявил он.

– Заговор, Ноэль?

– Да. Халдея, эта дура, ненавидит тебя, потому что вздумала в меня влюбиться. Это письмо – ее оружие против тебя, а Сильвер помогает ей ради денег. Справедливости ради скажу: я не верю, что она попросит за это письмо хоть пенни. Чтобы насолить тебе, она сразу же пошла бы в полицию. Но Сильвер, видя, что тут пахнет деньгами, этого не допустил. Что до самого письма…

Он замолчал и с досадой потер подбородок.

– Но это подделка.

– Разумеется, и оно не написано твоей рукой, как говорит этот дерзкий негодяй. В письме якобы говорится, что в ту ночь ты намеревалась сбежать со мной из поместья через синюю дверь. Кроме того, получается, что ты написала письмо мужу, иначе оно бы не попало к нему. Но с какой стати тебе намекать ему, что ты собираешься тайно бежать?

Агнес нахмурилась.

– Ни о каком тайном побеге не могло быть и речи, – довольно холодно заметила она.

– Конечно нет. Мы с тобой это знаем, но я пытаюсь взглянуть на дело глазами автора письма. Зачем подделывать твой почерк? Пайн никогда бы не поверил, что ты сама решила навести его на след. Нет, Агнес. Получается, письмо – это предупреждение, его послал некий сочувствующий друг, скорее всего, анонимный.

Агнес задумчиво кивнула.

– Возможно, ты прав, Ноэль. Но кто написал Хьюберту?

– Увидим письмо и выясним.

– А если кто-то подделал мой почерк?

– В это я не верю, – решительно заявил Ламберт. – Такой план мог бы родиться только у полного глупца. Но Сильвер сказал, что письмо у Халдеи, значит, надо у нее это письмо выудить. Она наверняка скоро придет, как всегда после обеда, справиться о моем здоровье у миссис Трибб. Позвони в колокольчик, Агнес.

– Думаешь, письмо написала Халдея? – спросила она, исполнив его просьбу.

– Нет. Она слишком необразованная, даже писать толком не умеет.

– Тогда Сильвер? Вряд ли. Я обвинила его в том, что это он заманил Хьюберта в ловушку, но он возразил: от живого Хьюберта ему куда больше пользы, чем от мертвого, тут я с ним совершенно согласна. А вот и миссис Трибб, Ноэль.

Ламберт повернул голову.

– Цыганка сегодня приходила? – отрывисто спросил он.

– Пока нет, молодой барин, но может прийти в любую минуту, всегда околачивается возле дома. Будь моя воля, я бы вываляла ее в дегте и перьях, надавала бы пощечин и отколошматила, нравится оно вам или нет, миледи. Терпеть не могу таких развязных да ветреных, каким палец в рот не клади.

– Если придет, проводите ее сюда, – сказал Ламберт, не обращая особого внимания на ее по-немецки бурную речь.

Черные глаза экономки блеснули, она приоткрыла рот, снова его закрыла и, вопросительно глянув на леди Агнес, засеменила из комнаты. Конечно, миссис Трибб знала, что Халдея неравнодушна к Ноэлю, – и не могла понять, зачем он приглашает ее в дом в присутствии леди Агнес. Подносить к пороху огонь не следует, а Ламберт, по ее мнению, собрался сделать именно это.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Затем Агнес, глядя в камин, задумчиво произнесла:

– Но кто же все-таки застрелил Хьюберта? Не Сильвер, ему Хьюберт был нужен живой. Неужели ты думаешь, что Халдея, лишь бы мне навредить, могла…

– Нет! Нет! Нет! Пайн ей тоже был нужен живым, ведь она знала: пока он жив, я не смогу на тебе жениться.

Агнес кивнула, поняв его без дальнейших объяснений.

– Это не мог быть кто-то из гостей поместья, – с сомнением произнесла она. – Все они были в доме, многие уже спали. Да, Гарвингтон по недоразумению ранил бедного Хьюберта в руку. Но кто прятался в кустах?

– Сильвер намекает на меня, – мрачно сказал Ламберт.

– Да, это так, – быстро согласилась леди Агнес. – Я сказала, что ты был в Лондоне, но он уверяет, что в тот вечер ты сюда вернулся.

– Вернулся, к сожалению. Я перебрался в город, решив, что лучше держаться подальше, раз Пайн поблизости, и…

– Ты знал, что Хьюберт цыган и что он в таборе? – нервно перебила его Агнес, потому что эти его слова ее испугали.

– Да! Мне об этом сказала Халдея, когда пыталась заставить меня себя полюбить. Я не стал тебе об этом говорить, не хотел огорчать, хотел сказать позже. Но я просто уехал в город от греха подальше и вернулся всего на одну ночь, ту самую. Наутро я уже был в Лондоне и про убийство узнал только из вечерних газет. Потом приехал на похороны по просьбе Гарвингтона, потому что подумал, что и ты этого бы хотела.

– Почему ты вернулся именно в тот вечер?

– Дорогая Агнес, я понятия не имел, что Хьюберта убьют именно в ту ночь, я ее специально не выбирал. Просто вернулся, потому что забыл пачку твоих писем времен нашей помолвки. Подумал, вдруг Халдея посоветует Хьюберту обыскать хижину в мое отсутствие? Найди он эти письма, ясно, что причин ревновать стало бы еще больше.

– Нет, не ясно, – резко возразила Агнес. – Хьюберт знал: мы любили друг друга и я разорвала помолвку, чтобы спасти семью. Я сказала, что не смогу дать ему желанной любви, и он согласился жениться на мне на этих условиях. Ну, нашел бы он письма, написанные до нашего брака, и что? Ведь я всегда была ему верна. Выходит, возвращаться тебе было незачем, и твое присутствие здесь в ту ночь подтверждает обвинения Сильвера.

– Но ты же не думаешь…

– Конечно нет. Но это ставит нас в неудобное положение.

– Думаю, это было подстроено, Агнес. Убийца Хьюберта знал, что я собираюсь вернуться тем вечером, и все сделал так, чтобы я мог оказаться замешанным.

– Но чьих рук это дело?

– Того, кто написал это письмо.

– И кто же его написал?

– Это нам расскажет Халдея!

В ту же секунду, будто откликнувшись на его зов, цыганка внезапно распахнула дверь и вошла с угрюмой миной на смуглом лице. Сначала она обрадовалась, узнав, что Ламберт хочет ее видеть, но, когда миссис Трибб сообщила, что у Ноэля леди Агнес, она сразу помрачнела. Однако желание увидеть Ламберта пересилило, и она с решительным видом вошла в комнату, готовая при надобности бросить вызов сопернице. Но языческая леди уклонилась от поединка и в сторону ревнивой цыганки едва взглянула. Халдея, со своей стороны, демонстративно обратилась к Ламберту.

– Как поживаешь, любезный? – спросила она, с усилием останавливаясь посреди комнаты – ей так хотелось броситься вперед и прижать его к своей вздымающейся груди. – Ты принимал отраву, мой драгоценный повелитель?

– Какую еще отраву, Халдея?

– Яд, какую же еще? Вид у тебя больно измученный, точно говорю.

– Измученный?

– Будто отравили. Но я за тебя молюсь, мой горгио. Прошу Господа, пусть благословит больного, пошлет ему дуккерин, на благородном цыганском языке это значит «удача», мое языческое чудо.

– Перестань молоть чепуху, – резко оборвал ее недовольный Ламберт – она на леди Агнес даже не посмотрела. – Лучше расскажи про письмо.

– Кушто бака любезного, кто показал это даме, – сказала Халдея, тряхнув головой так, что зазвенели золотые монетки.

– Мне он ничего не показывал, – холодно заметила леди Агнес.

– Ха! Похоже, роми Хирна умеет лгать.

– Сейчас выставлю тебя вон, если будешь так говорить, – рассердился Ламберт. – К леди Агнес приходил Сильвер и пытался ее шантажировать.

– Он боро-паппин, по-цыгански «большой гусь», мой любезный горгио, ведь никакого золота я не просила.

– Ты сказала ему, что отдашь письмо за пять тысяч фунтов.

– Чтобы мне сдохнуть в канаве, если это так! – яростно воскликнула Халдея. – Я в жизни не притронусь к ее золоту, даже если буду помирать с голоду. Коротышка взял письмо, чтобы передать прастраменгро, то бишь полицейскому, мой господин, тут и ждет вас беда. Но брать золото у нее – да ни за что. Я же цыганка, мне лучше ее отравить. Ведь я люблю тебя и…

– Хватит молоть чушь, Халдея. Будешь нести такое – прогоню. Из твоих слов и так ясно, что ты задумала недоброе.

– Задумала, клянусь отцом. – Цыганка злобно рассмеялась. – Вот и хорошо, мой любезный боро, что до тебя дошло. С какой стати раклан должна оставаться на свободе, если своего рома отправила на заклание, как свинью?

– Это все вранье! – воскликнула Агнес, сверкая глазами.

– Дювел, не вранье, а правда. – Халдея по-прежнему обращалась к Ламберту, даже не глядя на Агнес. – Готова поклясться на вашей Библии. Я нашла это письмо в палатке моего брата на следующий день после его гибели. Хирн, так его звали, благородный был цыган, прочел письмо, где раклан, его собственная роми, собралась убежать с тобой.

– Кто написал это письмо? – с возмущением спросила Агнес.

На этот раз Халдея снизошла до нее, вложив в ответ всю свою ярость.

– Ты и написала, моя великолепная рани, хоть изоврись, а я говорю правду.

При всем своем нездоровье Ламберт не мог смотреть, как цыганка оскорбляет Агнес. С неожиданной силой он поднялся со стула и взял ее за плечи с намерением вывести из комнаты. Халдея дико расхохоталась, но сопротивляться не стала. Тут вмешалась Агнес.

– Пусть останется, надо узнать, что все это значит, Ноэль, – быстро сказала она по-французски.

– Она оскорбляет тебя, – ответил он на том же языке, но девушку отпустил.

– Не важно, не важно. – Агнес повернулась к Халдее и снова перешла на английский: – Девочка, ты играешь в опасную игру. Я не писала письма Хирну, как ты его называешь, а именно, моему мужу – сэру Хьюберту Пайну.

Халдея презрительно рассмеялась.

– Авали, это правда. Ты написала письмо вот этому любезному моему сердцу господину, да только оно попало к Хирну, вот какой дуккерин.

– Как оно к нему попало?

– Кому надо, те знают, – бесстрастно парировала Халдея. – Да не успела я у Хирна спросить – отдал богу душу.

– С чего ты взяла, что это письмо писала я?

– Коротышка божится, что это ты.

– Вранье чистой воды!

– Мамочки, от любителей приврать куда денешься? – скептически усмехнулась цыганка. – Вот и ты про свои темные делишки языком треплешь, милая рани, чор мэнди…

– Говори по-английски, – перебила ее Агнес, дрожа от ярости.

– Меня не обманешь, – помрачнев, перевела Халдея. – Ты написала моему любезному господину письмо, мол, давай сбежим и поедем кататься по миру, а потом подкинула письмо своему рому, чтобы заявился в большой дом. А там уж ты, мой хитрый господин, – она злобно повернулась к изумленному Ламберту, – караулил его в кустах. И пустил в него пулю. Бах! Так и было, ты смельчак, за это я тебя и люблю, мой горгио.

– Вранье чистой воды! – воскликнул Ламберт, вторя Агнес.

– Вот! Вот! Два раза повторили! Чтоб мне пусто было, если вру. Ты хотел, чтобы раклан стала твоей роми, вот и заманил моего брата в смертельную ловушку. Только стоять теперь твоей любимой перед судом, закуют ее запястья в кандалы, накинут на шею веревку…

– Ах ты, дьяволица! – закричал Ламберт в бешенстве, забыв, что здесь Агнес.

– Медовые речи под луной, – поддразнила его девушка, но вдруг в ней проснулась нежность. – Пусть идет своей дорогой, любезный, пусть идет. Уж я так тебя люблю, да если мы с тобой оседлаем одного коня, все наши ненавистники снимут шляпы.

Ламберт сверлил цыганку свирепым взглядом, и Агнес скользнула между ними – вдруг он накинется на Халдею с оскорблениями? Потом обратилась к девушке.

– Как думаешь, зачем я заставила Ламберта убить моего мужа? – спросила она, поморщившись: задавать этот вопрос ей не хотелось, но у цыганки надо было выведать как можно больше.

Та плотнее закутала шалью свою изящную фигуру, презрительно щелкнула пальцами.

– Не надо быть човихани, чтобы это понять. Цыган Хирн беден, а у язычника Пайна в карманах полно звонкой монеты. Ты говоришь себе: кого я люблю, тот без денег. Но если я не найду свою истинную любовь, вся красота мира померкнет. Вот ты и решила избавиться от Хирна, выйти за моего любезного и зажить припеваючи на богатство моего брата. Авали, – она энергично кивнула. – Вот и весь сказ, но ты не дура, нипочем не признаешься. Только деньги, какие ты, моя отважная сестра, заполучила, вымазаны красным, на них цыганская кровь, но я…

Трудно сказать, сколько бы времени она еще терзала леди Агнес, но больной, вне себя от ярости, собрал все силы и подскочил с кресла – выпроводить цыганку из комнаты. Халдея, подобно дикому животному, ловко увернулась.

– Это еще не любовные объятья, мой господин, – колко произнесла она. – Всему свое время, пусть сначала выйдет луна, мой господин.

И, одарив его презрительной ухмылкой, изящно выскользнула за дверь. Ламберт кинулся было за ней, но Агнес схватила его за руку и со слезами на глазах взмолилась: останься.

– Что можно сделать перед лицом такой опасности? – спросила она, когда он успокоился, и дала волю слезам.

– Встретить ее со всей смелостью. Письмо у Сильвера – подделка. Его следует арестовать.

– Но это же скандал, Ноэль. Отважимся ли мы…

– Агнес, ты невиновна, я тоже. Раз мы невиновны, бояться нам нечего.

Оба ослаблены, оба охвачены тревогой, оба понимают, что над ними сгущаются грозовые тучи, – влюбленные молча сидели и смотрели друг на друга. Потом Ламберт убежденно повторил свои слова – успокоить себя и утешить ее.

– Раз мы невиновны, бояться нам нечего, – уверенно решил Ламберт.