Лорд Гарвингтон не являлся достойным представителем аристократии, поскольку его пороки заметно превосходили его добродетели. Слабый характер, вкусы сибарита – для счастья ему требовалось много денег. Подобно бессмертной Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия», он мог быть в меру честным, имея приличный доход, в отсутствие же такого дохода не останавливался ни перед чем, кроме разве что преступления, чтобы удовлетворять свои изысканные вкусы в полной мере. Откровенно говоря, он уже перешел все границы, когда поменял сумму в чеке, выданном ему зятем, и, не будь Пайн столь великодушен, лорд наверняка вляпался бы в большие неприятности. Однако благодаря Агнес дело замяли, и Гарвингтон со свойственным ему легкомыслием благополучно забыл, как едва не попал в железную хватку правосудия. На самом деле, эта история совершенно вылетела у него из головы, и теперь, когда вскрылось происхождение Пайна, он не хотел, чтобы тело помещали в семейный склеп. Но вдова пожелала оказать эту честь останкам своего мужа и в итоге добилась своего – просто потому, что Гарвингтон не хотел обижать наследницу миллионов Пайна. Тем не менее, будучи отъявленным подлецом, он извлек выгоду из этой уступки.

– Раз я делаю это для тебя, Агнес, – прямо сказал он, когда этот вопрос решался, – сделай и ты кое-что для меня.

– Чего ты от меня хочешь?

– Гм… хм… ох… эх! – забулькал Гарвингтон, смекнув, что использовать сестру еще рано. – Мы можем поговорить об этом, когда будет прочитано завещание и мы точно узнаем, на каком мы свете. К тому же твое горе для меня свято, дорогая. Сейчас тебе надо уединиться и выплакаться.

С чувством юмора у Агнес все было в порядке, и это откровенное лицемерие она встретила смехом, хотя трагическая гибель мужа и вызвала у нее искреннее сожаление. Гарвингтона это шокировало.

– Ты забыла, что тело еще в доме? – спросил он с напыщенной важностью.

– Я ничего не забыла, – возразила Агнес, посерьезнев, и в ее голосе прозвучали нотки презрения. – Даже того, что ты рассчитываешь на меня – хочешь уладить свои жалкие финансовые проблемы за счет бедного Хьюберта.

– Конечно, рассчитываю, дорогая. Ты же Ламберт.

– Безусловно. Но не надо держать меня за дуру.

– Ну зачем ты так? – сказал Гарвингтон, делая вид, что не понял ее. – Сейчас в тебе говорит горе, а не моя дорогая сестра. Понятно, ты скорбишь. Мы все смертны.

– А ты еще и глуп, – ответила вдова, зная, что спорить с братом бесполезно. – Уходи и оставь меня в покое. Когда бедного Хьюберта похоронят и огласят завещание, ты узнаешь о моих намерениях.

– Намерения! Намерения! – пробормотал маленький тучный лорд, легко отказываясь от дипломатии. – Конечно, Агнес не такая дура, чтобы упустить фамильные владения.

Ему и в голову не приходило, что Пайн мог составить завещание таким образом, что наследство, на которое Гарвингтон рассчитывал, достанется вдове только на определенных условиях. Он и не подозревал, как ревниво вспыльчивый цыган воспринимал раннюю помолвку Агнес и Ламберта. В противном случае Гарвингтон ни за что не пригласил бы молодого человека на похороны. Но он его пригласил, о чем и заявил публично, повторяя снова и снова, что тело упокоится в священном склепе Ламбертов – пусть все аплодисментами встретят его смиренное великодушие.

– Бедняга Пайн был всего лишь цыганом, – говорил Гарвингтон при каждом удобном случае. – Но я уважал его, это был достойный и честный человек. Мы похороним его со всеми почестями. Ноэль и я, как представители его вдовы, моей дорогой сестры, войдем за ним в склеп Ламберта, и там, рядом с моими предками, тело этого благородного, хотя и скромного человека будет покоиться до Судного дня.

Один лондонский циник рассмеялся, когда услышал об этой речи.

– Если Гарвингтона похоронят в том же склепе, – презрительно сказал он, – он попросит у Пайна денег, едва они предстанут перед Страшным судом!

Из этого язвительного замечания следовало: люди не верили в бескорыстие маленького лорда, как бы ему этого ни хотелось.

Но, следуя этой хитроумной политике, он, конечно же, устроил покойнику, по выражению хозяйки деревенской гостиницы, «нарядные похороны». Все было сделано с необходимой помпой и торжественностью, и очередь пришедших проводить Измаила Хирна в последний путь была необычайно длинной. Селяне пришли, потому что, как и все низшие сословия, любили присущий погребению трепет. Цыгане из табора явились, поскольку покойный был их крови. Многие из финансовых и общественных кругов приехали из Лондона по очевидной причине: Пайн был хорошо известен в Сити и Вест-Энде и состоял в парламенте. Что до Ламберта, тот пришел по приглашению кузины, без большой охоты – показать Агнес, что готов выполнять ее пожелания. Вряд ли кто-то подумает, что Пайн ревновал Агнес из-за ее ранней помолвки, раз бывший возлюбленный присутствует на похоронах более удачливого соперника.

Разумеется, гости разъехались из поместья сразу же, как закончилось дознание. Они бы сбежали и раньше, но инспектор Дарби настоял: все должны остаться для допроса в связи со случившейся трагедией. Все оказалось безрезультатным – выйти на след убийцы миллионера так и не удалось. Было много разговоров в связи с тем, что тело поместили в склеп Ламбертов, о похоронах написали все газеты. Но не было ни одного предположения – устно или в печати, – способного дать хоть малейший ключ к разгадке имени или местонахождения убийцы. Принимая во внимание романтическую карьеру Пайна, кое-кто полагал, что ему отомстили цыгане из зависти к богатству, другие же намекали, что мотив преступления связан с переходом миллионера в стан язычников. Но все эти домыслы оказались пустопорожними, постепенно сплетни утихли, а публику захватили другие события. Пайн, на самом деле Хирн, убит и похоронен, а его убийца остался на свободе, не оставив следов. Леди Агнес унаследовала не меньше двух миллионов и, имея такие деньги, скорее всего, выйдет замуж за своего кузена и восстановит потускневшее великолепие рода Ламбертов. Так сплетники подытожили обстоятельства и заговорили о другом. В конце концов, трагедия быстротечна – погоревали и забыли.

Сплетники и в городе, и в деревне справедливо полагали, что вдова унаследовала огромное состояние покойного мужа. Но они не знали о связанном с наследством условии, вызвавшем раздражение Агнес и неподдельно встревожившем Гарвингтона. Адвокат Пайна, Джарвин, работавший в тесной конторке на Ченсери-лейн, после похорон отозвал Гарвингтона в сторону и попросил огласить завещание в присутствии лишь нескольких названных людей.

– Завещатель выдвинул условие, которое не следует предавать широкой огласке, – вежливо сообщил Джарвин. – По возможности, текст завещания не должен быть опубликован.

Гарвингтон, внезапно вспомнив о своем проступке и подделанном чеке, не осмелился задавать вопросы, но быстро вызвал названных адвокатом людей. Это оказались вдова, леди Гарвингтон, он сам и его кузен Ноэль, поэтому низкорослый господин никаких опасений не испытывал – родственники не предадут. Но оглашение завещания он ждал не без волнения – что за секретность? Вдруг покойный решил отомстить? При всей своей закоренелости Гарвингтон не хотел, чтобы жена и Ламберт узнали о его преступлении. Он, конечно, не подозревал, что Ламберту уже известно о нем от Агнес, как известно и другое: именно это обстоятельство принудило ее – ибо давление равносильно принуждению – выйти замуж без любви.

Квинтет собрался в маленькой комнате рядом с библиотекой, дверь и окна закрыли, и подслушать их никто не мог. Ламберта слегка озадачило приглашение – он никак не предполагал, что Пайн упомянет его в завещании. Но долго пребывать в недоумении ему не пришлось – представленный господином Джарвином документ оказался на редкость кратким и лаконичным. Пайн никогда не любил разглагольствовать и свою сдержанность перенес в завещание. На оглашение воли усопшего ушло пять минут, и собравшиеся узнали: все недвижимое и движимое имущество безоговорочно отходит Агнес Пайн, вдове завещателя, при одном условии – она не выйдет замуж за Ноэля Тэмсворта Лейтона Ламберта. В противном случае деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, который находится у господина Джарвина. Конверт будет вскрыт, только если Агнес Пайн выйдет замуж за Ноэля Ламберта и официально откажется от своих прав на имущество. Учитывая, что речь в завещании шла о двух миллионах фунтов стерлингов, это был на диво лаконичный документ, и от его прочтения у слушателей перехватило дыхание.

Гарвингтон, поняв, что от угрызений совести он избавлен, первым обрел дар речи. Он посмотрел на худого сухонького адвоката и возмутился: неужели ему ничего не причитается?

– Пайн ведь не забыл меня? – спросил он сокрушенно, скорее в голосе звучал гнев, нежели печаль.

– Волю покойного вы слышали, – сказал Джарвин, складывая листок бумаги, на котором было написано завещание.

– Других наследников нет?

– Никаких.

– Неужели Пайн ничего не оставил Сильверу?

– Ничего никому, кроме леди Агнес.

Джарвин поклонился молчаливой вдове, а та словно лишилась дара речи – как жестоко ее муж проявил свою ревность.

– Как это ужасно и неприятно, – сказала леди Гарвингтон, как обычно, вяло и невпопад. – Я всегда была добра к Хьюберту, он мог бы оставить мне несколько шиллингов на одежду. Все уходит на поваров, еду и…

– Придержи язык, Джейн, – сердито оборвал ее муж. – Только и думаешь о платьях и оборках. Но я согласен с тобой – это завещание никуда не годится. Мириться с такой чудовищной несправедливостью я не собираюсь, – добавил он, поворачиваясь к Джарвину. – Я буду оспаривать завещание.

Адвокат сухо кашлянул и улыбнулся.

– Вы не упомянуты в завещании, лорд Гарвингтон, и я не вижу, как вы можете его оспаривать.

– Хм! Хм! Хм! – Гарвингтон чуть смутился. – Но его может оспорить Агнес.

– С какой стати? – спросила очень бледная и притихшая вдова.

– С какой стати? – возмутился ее брат. – Ты не можешь снова выйти замуж.

– Прошу прощения, это не так, – поправил Джарвин, снова сухо кашлянув. – Леди Агнес может выйти за любого, за кого пожелает, исключая… – Его взгляд остановился на лице Ламберта, спокойно и внимательно наблюдавшего за происходящим.

Молодой человек покраснел, взглянул на Агнес и собрался было что-то сказать, но, подумав, сдержался, не желая усугублять и без того неловкую сцену. Тогда заговорила вдова.

– Сэр Хьюберт объяснил вам, почему он поставил такое условие? – спросила она, стараясь сохранить спокойствие, что было нелегко в данных обстоятельствах.

– Нет, – сказал Джарвин, задумчиво потирая подбородок. – Сэр Хьюберт всегда отличался сдержанностью. Он просто поручил мне составить завещание, которое я вам зачитал, не дав никаких объяснений. Оно соответствует требованиям закона, и, если понадоблюсь, я к вашим услугам, мадам.

– А если я выйду замуж за Ламберта…

– Агнес, ты не сделаешь такую глупость! – закричал ее брат, кровь бросилась ему в лицо, казалось, его вот-вот хватит удар.

Она окинула брата взглядом, заставившим его замолчать, но в сторону кузена смотреть не стала.

– Если я выйду замуж за Ламберта? – снова спросила она.

– Тогда вы потеряете деньги, – ответил Джарвин с некоторой усталостью, потому что ответ был очевиден. – Вы же слышали завещание.

– Кто тогда получит деньги?

Это был еще один нелепый вопрос, как вполне логично подумал Джарвин.

– Хотите, чтобы я еще раз зачитал завещание? – саркастически спросил он.

– Нет. С его содержимым я знакома.

– Тогда вам известно, мадам, что деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, лежащем в сейфе моего кабинета.

– Кто это лицо? – спросил Гарвингтон, и в его голосе забрезжила надежда – вдруг Пайн назначил наследником его.

– Я не знаю, милорд. Сэр Хьюберт Пайн записал имя и адрес, запечатал конверт и передал его мне. Его можно будет открыть после того, как состоится церемония бракосочетания между… – он снова поклонился леди Агнес и на этот раз Ламберту.

– Пайн, должно быть, сошел с ума, – сказал Гарвингтон, кипя от злости. – Переоделся цыганом, пришел ограбить мой дом и составил дурацкое завещание, которое следует аннулировать.

– Сэр Хьюберт никогда не казался мне сумасшедшим, – возразил Джарвин, убирая оспариваемое завещание в свою черную кожаную сумку. – Человека, сумевшего заработать два миллиона фунтов за столь короткое время, едва ли можно назвать безумным.

– А это переодевание в цыгана и вора, – раздраженно возразил Гарвингтон.

– Не забывайте, милорд, что сэр Хьюберт и был цыганом, естественно, иногда ему хотелось вернуться к жизни, которую он любил. А насчет грабителя осмелюсь с вами не согласиться. У него была причина прийти в этот дом в такое время и таким образом, и, будь он жив, наверняка дал бы этому разумное объяснение. Но так или иначе, лорд Гарвингтон, не сомневаюсь, что к ограблению это не имело никакого отношения.

– Что ж, – откровенно заявил маленький толстяк, – знай я, что у Пайна хватит наглости ничего мне не оставить, я бы нипочем не стал его хоронить в такой достойной компании.

– Фредди, Фредди, бедняга умер. Пусть почивает, – вмешалась леди Гарвингтон, вялая и бестолковая более обычного.

– Какого черта он почивает в моем склепе? Проклятый цыган!

– Он мой муж, – резко сказала леди Агнес. – Не забывай об этом, Гарвингтон.

– Как же, забудешь тут. Пользы от него…

– Кто бы жаловался, – сказала его сестра, бросив на него многозначительный взгляд, и Гарвингтон сразу утих.

– Ты ничего не скажешь, Ноэль? – мрачно спросила леди Гарвингтон.

– Не знаю, что сказать, – ответил он, не поднимая глаз от земли.

– Тут ты ошибаешься, – заметила Агнес, внезапно покраснев. – Сказать нужно многое, но здесь не место. Мистер Джарвин, – она поднялась, величавая в длинных черных одеяниях, – вы можете вернуться в город, а мои указания получите позже.

Адвокат пристально посмотрел на ее словно высеченное из мрамора лицо, гадая, что она выберет – возлюбленного или деньги. Трудный выбор, сложные обстоятельства. Ее глаза никак не выдавали ее намерений, поэтому он молча кивнул и церемонно удалился, отдавая безмолвную дань силе духа вдовы. Несчастная женщина, подумал он, наверняка любит своего кузена. Но, выйдя за него, она станет нищей! Вот и выбирай. Хм! Конечно, вдова выберет деньги. Вряд ли найдется дура, готовая заплатить за мужа два миллиона фунтов стерлингов!

Девять женщин из десяти сочли бы такую точку зрения разумной, но Агнес оказалась десятой, у нее был свой взгляд на жизнь – кое-кто назвал бы его безумием, – но звонкой монете она предпочитала любовь. Однако она не стала принимать поспешного решения – ее отказ породил бы серьезные проблемы. Гарвингтон, со свойственной ему бестактностью, начал было обсуждать этот вопрос, не успел Джарвин уехать из поместья, но его сестра эти попытки сразу пресекла.

– Вы с Джейн идите, – сказала она, резко оборвав его. – Хочу поговорить с Ноэлем наедине.

– Ради бога, не отказывайся от денег, – с болью в голосе прошептал Гарвингтон, задержавшись у двери.

– Однажды я уже продала себя, чтобы помочь семье, – ответила она тем же негромким голосом, – но я не уверена, что готова сделать это дважды.

– Совершенно верно, дорогая, – сказала леди Гарвингтон, похлопав вдову по руке. – Любовь лучше денег. И в нашем случае это лишь означает, что Фредди придется отказаться от сытных обедов, которые ему вредны.

– Уходи, дура! – гневно воскликнул Фредди и, схватив ее за руку, потащил из комнаты, рыча, как раненый медведь.

Агнес закрыла дверь и обратила взгляд на Ламберта – тот так и стоял, сложив на груди руки, и разглядывал ковер.

– И что дальше? – решительно спросила она.

– Что дальше? – повторил он, не поднимая глаз.

– Это все, что ты хочешь сказать, Ноэль?

– Не знаю, что мне еще сказать. Очевидно, Пайн догадался, что мы любим друг друга, хотя, видит бог, мы вели себя достаточно невинно, – и решил разлучить нас навсегда.

– Ему удастся разлучить нас навсегда?

– Думаю, да. Как человек чести, любящий тебя всей душой, я не могу ожидать, что ты откажешься от двух миллионов ради любви в хижине со мной. Просить тебя о таком – это чересчур.

– Не чересчур, когда женщина любит мужчину так, как я люблю тебя.

На этот раз Ламберт все-таки поднял голову, в его глазах вспыхнули удивление и восторг.

– Агнес, ты же не хочешь сказать, что тебе лучше…

Она прервала его, присела рядом и взяла за руку.

– Мне лучше жить с тобой впроголодь в Аббатском лесу, чем коротать дни в одиночестве в богатом районе Лондона.

– Тебе не придется долго жить в одиночестве, – угрюмо сказал Ламберт. – Завещание Пайна не запрещает тебе выходить замуж за другого.

– Неужели я заслуживаю такого ответа, Ноэль? После того, что я только что сказала?

– Нет, дорогая, нет. – Он тепло пожал ей руку. – Но пойми и меня. Когда мужчина жертвует всем ради женщины – это правильно. Но чтобы женщина жертвовала всем ради мужчины – такой поступок правильным не выглядит.

– Так поступают многие женщины, если любят по-настоящему, как я.

– Но, Агнес, подумай, что скажут обо мне люди.

– Это будет жертва, на которую пойдешь ты, – быстро ответила она. – Я приношу в жертву одно, ты – другое. Если взглянуть на наши обстоятельства в этом свете, они вполне приемлемы. Но есть более серьезный вопрос, который требует ответа.

Ламберт вопросительно посмотрел на нее и прочел ответ в ее глазах.

– Ты имеешь в виду семейное состояние?

– Да. – Агнес тяжело вздохнула и покачала головой. – Жаль, что я родилась в благородном семействе, а не простой деревенской девчонкой. Положение в обществе накладывает свои обязательства, Ноэль. Я давно это поняла, потому и вышла замуж за Хьюберта, человека хорошего и доброго. Увы, я потеряла тебя, но других причин сожалеть о том, что я стала его женой, у меня не было. И я не думала, что он способен так меня оскорбить.

– Оскорбить, дорогая? – вспыхнул Ламберт.

– Как еще назвать этот его запрет? Я не имею права выходить за тебя замуж! Завещание зарегистрируют в Сомерсет-хаусе, его опубликуют газеты. Что тогда скажут люди, Ноэль? Я вышла за Хьюберта, чтобы заполучить его деньги, зная про чахотку и надеясь, что он скоро умрет, а я стану богатой вдовой и найду утешение в твоих объятьях. Вот уж они посмеются, увидев, что завещание опровергло мои планы.

– Но у тебя таких планов не было.

– Конечно нет. Но все решат, что были. Меня оскорбили, и кто? Мужчина, у которого не было причин мне не доверять. Поэтому я склонна отказаться от денег и выйти за тебя – пусть все знают, что эти миллионы я презираю. Однако я ношу фамилию Ламберт и должна думать о семье, как и раньше. И вот тебе главный вопрос: разумно ли ставить долг выше любви во второй раз? Ведь мы и так пережили немалые страдания, а много ли мы получили за наше самоотречение?

– Но ведь земли Гарвингтона свободны от обременений?

– Нет. В хижине я тебе сказала: Хьюберт погасил множество закладных, но право владения ими сохранил за собой. Он не брал с Гарвингтона процентов и позволял ему получать доход от заложенной земли. То есть Хьюберт вел себя очень благородно, но мой брат требовал все больше, и ссужать ему дальше деньги стало просто невозможно. Хьюберт перестал ему доверять и возвращать закладные не стал, они являются частью его имущества. Теперь оно принадлежит мне, и я могу легко все уладить, к полному удовольствию Гарвингтона. Но тогда я потеряю тебя, мой дорогой. Если же собственность перейдет к неизвестному лицу, выкупить закладные будет невозможно, и наша семья разорится.

– Неужели все так плохо?

– Именно так. Хьюберт откровенно рассказал мне, как обстоят дела. Главы нашей семьи не одно поколение транжирили деньги. Фредди ничуть не лучше прежних, к тому же совсем не разбирается в цифрах. Он не знает цены деньгам, потому что никогда в них не нуждался. Но если все распродадут – а так и будет, если я выйду замуж за тебя и потеряю миллионы, – он останется без акра земли, весь его доход составит три сотни фунтов в год.

– Дьявольщина! – Ламберт подскочил и нервно зашагал взад-вперед по комнате. – Но тогда семейству Ламбертов конец, Агнес. Как, по-твоему, мне поступить? – спросил он после паузы.

– Ждать, – тихо сказала она.

– Ждать? Чего – всемирного потопа?

– Он не наступит, пока у меня есть деньги. Я неплохо разбираюсь в делах, и Хьюберт научил меня вести финансы. Я не могла подарить ему любовь, но вниманием не обделяла, и считаю, что мне удавалось ему помогать. Этот опыт позволит мне, встретившись с семейным адвокатом, тщательно во всем разобраться. Тогда мы будем точно знать, так ли все плохо, как описал Хьюберт. Если это так, мне придется пожертвовать нашим счастьем ради доброго имени семьи. Если нет…

– Тогда что? – спросил Ламберт, видя, что она колеблется. Агнес пересекла комнату и обвила руками его шею, ее бледные щеки залил чудесный румянец.

– Дорогой, – прошептала она, – я выйду за тебя замуж. Это не будет предательством по отношению к памяти Хьюберта, я ведь всегда любила тебя, и он взял меня в жены, понимая – я не смогу отдать ему свое сердце. А теперь, после этого оскорбления, – она отстранилась, и ее глаза вспыхнули, – я чувствую себя вправе стать твоей женой.

– Понимаю, – кивнул Ламберт. – Нам надо подождать?

– Да. Долг превыше любви. Но я верю, что жертва не понадобится. До свидания, дорогой, – и она поцеловала его.

– До свидания, – повторил Ламберт, возвращая поцелуй. И они расстались.