Новость о том, что при попытке проникнуть в поместье был застрелен грабитель, распространилась с поразительной и зловещей быстротой. Сначала о происшедшем узнали жители деревни Гарвингтона, потом оно стало достоянием всей округи, наконец, дошло до ближайшего города и в итоге привлекло внимание полиции. Лорд Гарвингтон был недоволен приездом местного инспектора и прямо заявил тому об этом, не думая о деликатности. Он никогда не щадил тех, кто уступал ему в социальном статусе.

– Зря вы явились, Дарби, – бросил он рыжеволосому полицейскому, ирландцу по происхождению. – Я вызвал Скотленд-Ярд.

– Всему свое время, милорд, – холодно ответил инспектор. – Убийство произошло в моем округе, стало быть, разобраться в этом деле должен я, а потом сообщить властям в Лондон, если понадобится.

– Какое вы имеете право объявлять случившееся убийством? – спросил Гарвингтон.

– Я лишь исхожу из того, что услышал, милорд. Кто-то говорит, что умершего вы подстрелили и ранили его в правую руку. От других мне известно, что в саду прозвучал второй выстрел, именно он убил Измаила Хирна.

– Это правда, Дарби. Я сделал только первый выстрел, вам это подтвердят те, кто был со мной. А кто стрелял в саду, не знаю, и, видимо, этого не знает никто. Этот неизвестный в саду убил Хирна. Кстати, откуда вы узнали его имя?

– Мне его назвали с полдюжины человек, милорд, равно как и дали сведения, какими я только что с вами поделился. Сейчас все только об этом и говорят.

– И сейчас только двенадцать часов, – пробормотал коренастый лорд, раздраженно вытирая покрасневшее лицо. – Дурные вести разлетаются быстро. Но раз уж вы здесь, берите дело в свои руки, пока не прибудут лондонцы.

– Лондонцы не станут узурпировать мои права, милорд, – твердо заявил Дарби. – Им нет смысла забирать у меня это дело. И, прошу меня извинить, но в первую очередь надо было послать за мной.

– Возможно, – холодно отрезал Гарвингтон. – Но дело слишком важное, чтобы доверять его местной полиции.

Дарби был уязвлен, в его жестких глазах блеснула злость.

– Я достаточно компетентен, чтобы разобраться в любом убийстве, даже самого высокого в Англии ранга, что уж говорить о смерти обычного цыгана.

– В том-то и дело, Дарби. Обычный цыган, которого застрелили, оказался моим зятем.

– Сэр Хьюберт Пайн? – переспросил инспектор, совершенно сбитый с толку.

– Да! Конечно, я не знал этого, когда стрелял, иначе зачем мне стрелять, Дарби. Я, как и его жена, моя сестра, считал, что сэр Хьюберт в Париже. Зачем ему понадобилось переодеваться в цыгана и приходить сюда глубокой ночью, чтобы залезть в мой дом, – хоть убей, не понимаю.

– Возможно, он заключил пари, – предположил Дарби, крайне озадаченный.

– Пари? Что за выдумка! Пайн мог прийти сюда открыто, когда ему заблагорассудится. Увидя его мертвым возле кустарника, я был поражен, как никогда в жизни. Хуже другое – из дома выбежала моя сестра и тоже увидела его. Она упала в обморок и с тех пор лежит в постели, с ней леди Гарвингтон.

– То есть вы понятия не имели, что стреляли в сэра Хьюберта, милорд?

– Черт возьми, конечно нет! Зачем мне в него стрелять, если бы я понял, кто это?

– Незачем, милорд! Конечно, незачем, – спешно согласился полицейский. – Но раз уж я взялся за это дело, вам придется во всех подробностях рассказать мне, что произошло.

– Я бы предпочел дождаться сотрудников Скотленд-Ярда, – проворчал Гарвингтон. – Зачем пересказывать дважды? Но раз вы здесь, спрошу вашего совета. Может быть, сумеете внести ясность. Я полностью в тупике, клянусь.

Дарби вытащил свой блокнот.

– Я весь внимание, милорд.

Гарвингтон, проверив, плотно ли закрыта дверь библиотеки, сразу перешел к сути.

– В последнее время в наших краях было много краж со взломом, – сказал он. – И я стал опасаться, что грабители могут залезть и к нам.

– Вполне понятно, милорд, – вставил Дарби, оглядывая великолепную комнату. – Дом старинный, грабителю есть чем поживиться.

– Вот и я так подумал, – заметил лорд, довольный, что Дарби так быстро с ним согласился. – И не раз заявлял в присутствии многих, что, если кто-то сюда полезет, я его пристрелю. Черт возьми, дом англичанина – его крепость, никто не может в него входить без разрешения.

– Совершенно верно, милорд. Но наказывать вора – это дело закона, – мягко заметил инспектор.

– Черт бы драл этот закон! Я предпочитаю вершить суд сам. Короче говоря, я еще больше стал бояться ограбления, когда в Аббатском лесу встали табором цыгане – от этих негодяев только и жди, что они вломятся к тебе в дом и начнут его грабить.

– Почему вы не приказали им убраться с вашей земли? – настороженно спросил полицейский.

– Я так и сделал, а потом мой зять сообщил через своего секретаря, который сейчас здесь, что просит разрешить цыганам остаться. Я разрешил.

– Зачем сэр Хьюберт вас об этом попросил, милорд?

– Черт возьми, приятель, именно это я и пытаюсь понять, и я совсем сбит с толку, потому что он явился, переодетый цыганом.

– Наверное, он и есть цыган, – сказал Дарби. Раньше он Пайна видел и теперь вспомнил его смуглое лицо и черные глаза. – Мне сказали, что он остановился в Аббатском лесу под именем Измаила Хирна.

– И Сильвер мне это же сказал.

– Кто это?

– Секретарь Пайна, он в курсе всех его тайных дел. Когда правда вышла наружу, Сильвер сообщил: на самом деле Пайн – это цыган по имени Измаил Хирн. Иногда, тоскуя по прежней жизни, он сходил с пьедестала миллионера и общался с соплеменниками. Все думали, что Пайн в Париже, а он жил в цыганском таборе, – тогда понятно, почему он попросил меня позволить этим бродягам остаться.

– Но вы только что сказали мне, что не понимаете смысл его просьбы, милорд, – быстро сказал Дарби и испытующе посмотрел на собеседника.

Гарвингтон слегка смутился.

– Разве? Честно говоря, Дарби, я так запутался в этой истории, что и сам не пойму, что знаю, а чего не знаю. Так что не берите все мои слова на веру, мне надо сначала прийти в себя.

– Я вас вполне понимаю, милорд, – снова заметил инспектор, веря в собственные слова. – Хорошо, а подробности убийства?

– Я лег спать, как обычно, – устало заговорил Гарвингтон, измотанный событиями ночи до предела, – остальные разошлись около полуночи. Я обошел дом с лакеями и дворецким, проверить, все ли в порядке, хотелось убедиться в этом самому. Потом, когда я уже засыпал, услышал, что кто-то идет по дорожке…

– Примерно в котором часу это было, милорд?

– В половине второго, с точностью до минуты не скажу. Я подскочил и схватился за револьвер, он всегда у меня под рукой, держу на случай, если залезут грабители. В тапочках и пижаме прокрался вниз, в коридор… давайте покажу. – Гарвингтон быстро поднялся. – Идемте, сами все увидите!

Инспектор Дарби надел фуражку и, держа в руке блокнот, последовал за плотной фигурой своего проводника. Гарвингтон провел его через зал в боковой коридор, который упирался в узкую дверь. Шпионить за ними было некому: всех слуг хозяин дома отправил спать в их покои, а гости собрались в гостиной и курительной, хотя несколько дам разошлись по своим спальням, пытаясь прийти в себя после пережитого.

– Я спустился сюда, – сказал Гарвингтон, открывая дверь, – и услышал, что предполагаемый грабитель крадется с другой стороны. Я распахнул дверь, и тот бросился вперед, намереваясь войти. Я выстрелил и попал ему в правую руку – видел, как она бессильно болтается вдоль тела, когда он убегал.

– Он торопился? – спросил Дарби довольно глупо.

– Понесся быстрее молнии. Я не побежал за ним, решил, вдруг поблизости еще кто-то из его шайки, просто закрыл дверь и завопил «караул». Через минуту все уже были внизу, и, пока я их ждал – имейте в виду, Дарби, все произошло в мгновение ока, – раздался второй выстрел. Когда подоспели слуги и гости, мы выбежали из дома и увидели, что в кустах лежит труп. Я перевернул его и только успел осознать, что это мой зять, как выбежала леди Агнес. Поняв, что случилось, она, ясное дело, упала в обморок. Женщины отнесли ее в ее комнату, а тело Пайна мы затащили в дом. Сегодня утром пришел врач – я послал за ним, едва рассвело, – и сказал, что пуля попала Пайну прямо в сердце.

– Кто же в него стрелял? – задал Дарби тонкий вопрос.

Гарвингтон указал на кустарник.

– Там кто-то прятался, – заявил он.

– Откуда вы это знаете, милорд?

– Сестра, услышав мой выстрел, вскочила с кровати и распахнула окно. Она увидела мужчину – конечно, ей и в голову не пришло, что это Пайн, – он бежал по дорожке, а потом упал возле кустарника, когда прогремел второй выстрел.

– Ее спальня в этой части дома, милорд?

– Там, наверху, – сказал Гарвингтон и показал на узкую густо-синего цвета дверь, что выглядела весьма неуместно на фоне пуритански-серых стен. – Моя спальня дальше, правее. Поэтому я так четко слышал шаги по гравию.

Он топнул ногой и махнул инспектору, приглашая оглядеть окрестности.

Что Дарби и сделал, внимательно окинув взглядом открывшуюся перед ним картину, стараясь ничего не упустить. Они стояли у западной стороны особняка, откуда открывался вид на Аббатский лес, в трех милях от них. Поместье выглядело довольно разнородным, наводя на мысль о прихотях и фантазиях многих поколений – что-то убрали здесь, что-то там, что-то поменяли, а что-то осталось нетронутым, в итоге дом сочетал в себе самые разные архитектурные стили. Высокий, в три этажа, хотя плоские крыши из красной черепицы слегка прижимали его к земле, он занимал поразительно большую площадь. Дарби подумал, что тут вполне мог бы разместиться полк, а сколько денег уходит на содержание такого дома! Ветер, погода и время привели несочетаемые части к общему знаменателю, и дом выглядел хоть и странным, но привлекательным. Мох и лишайники, плющ и вьюнки винограда – последние сверкали алым великолепием – оплели массивные каменные стены изящной природной мантией. Узкие каменные ступеньки, слегка выщербленные, вели от синей двери к широкой желтой дорожке, она огибала дом сзади и пространной дугой спускалась с холма мимо миниатюрного кустарника, прямо в глубь парка.

– Эта тропинка, Дарби, – объяснил Гарвингтон, снова топнув ногой, – через парк ведет к маленькой калитке в кирпичной стене, а за ней – главная дорога.

– Которая прямиком идет мимо Аббатского леса, – задумчиво произнес инспектор. – Конечно, сэр Хьюберт знал об этой тропинке и калитке?

– Естественно, Дарби! Что за дурацкий вопрос? – раздраженно воскликнул Гарвингтон. – Он бывал в этом доме десятки раз и знает его не хуже меня. Зачем об этом спрашивать, когда и так ясно?

– Я лишь хотел удостовериться, что до упомянутой вами калитки сэр Хьюберт добрался по большой дороге.

– Это тоже ясно, – раздраженно возразил тот. – Раз надумал идти сюда, естественно, выбрал самый короткий путь.

– Тогда почему он не вошел через главный вход?

– В это время ворота заперты, а его визит явно был тайным, он не захотел стучать и будить сторожа.

– Почему его визит был тайным? – задал прямой вопрос Дарби.

– Это меня и самого удивляет. Что-нибудь еще?

– Да. Зачем сэр Хьюберт подошел к синей двери?

– На этот вопрос у меня тоже нет ответа. Почему он вообще оказался здесь, когда должен был быть в Париже? Для меня это загадка.

– Ну, тут все проще, – заметил инспектор. – Сэр Хьюберт решил вернуться к свободной цыганской жизни, но всем сказал, что уехал в Париж, чтобы осуществить свое желание, не раскрывая правды. Но зачем он явился именно этой ночью, именно этим путем и именно к этой двери – вот задачка, которую я должен решить!

– Верно, и я надеюсь, что вы ее решите, – ради моей сестры.

Дарби на мгновение задумался.

– Может быть, леди Агнес попросила мужа прийти и встретиться с ней наедине?

– Да вы что? – ошеломленно воскликнул Гарвингтон. – Она, как и все мы, полагала, что ее муж в Париже, и, конечно, ей и в голову не могло прийти, что он устроил маскарад в трех милях отсюда, напялив на себя цыганскую одежду.

– Никакого маскарада тут нет, милорд, – сухо заметил Дарби. – Сэр Хьюберт действительно был цыганом по имени Измаил Хирн. В ходе дознания это подтвердится.

– Это уже и так всем известно. Прекрасная новость для меня и леди Агнес.

– Думаю, об этом можно не беспокоиться, лорд Гарвингтон. Покойный сэр Хьюберт достиг высокого положения и разбогател достойным образом, его скромное происхождение в этом смысле ничего не меняет. Когда обо всем узнают газеты…

– К черту газеты! – взорвался Гарвингтон. – Искренне надеюсь, что они не будут поднимать шум из-за этой истории.

Надежда маленького толстяка была призрачной, он и сам в нее не верил – как только новость долетела до Лондона, газетчики стали потирать руки: мертвый сезон, а тут такая сенсация! Каждый день репортеры и специальные корреспонденты прибывали в огромном количестве, занимая всю платформу станции Уонбери. От этого города – главного в Хенгишире – до деревни Гарвингтона было пять миль, люди добирались до места преступления всеми возможными средствами, и в поместье хлынули извращенцы всех мастей, жившие как поблизости, так и далеко. Особенно усердствовали репортеры, рыская повсюду, от особняка до деревни, а оттуда до цыганского табора на границе Аббатского леса. Они выуживали у местных всевозможные факты, причудливым образом их приукрашивали, а потом публиковали свои домыслы, придав им художественную форму. Благодаря авторитету матушки Ракушки, которая была не прочь подзаработать несколько шиллингов, в газетах появилось некое подобие плутовского романа о Жиле Бласе – приключения Измаила Хирна были изложены самым живописным образом. Но о том, как предприимчивый цыган превратился в язычника, цыгане по понятным причинам ничего рассказать не могли. Правда выплыла наружу только из-за трагической и неожиданной смерти этого человека, в таборе не знали, что он был миллионером горгио. Но эстафету от матушки Ракушки перенял Марк Сильвер, ведь секретарь работал на Хирна почти со времен первых лондонских подвигов погибшего под именем Пайна. И Сильвер, также бравший плату за поставляемую им смесь фактов и вымысла, свободно делился всем, что знал.

– Хирн приехал в Лондон и назвался Хьюбертом Пайном, – заявил он в открытую, не стесняясь признаться в своем низком происхождении. – Мы познакомились, когда я голодал, работая игрушечником в Уайтчепеле. Я придумал несколько дешевых игрушек, и Пайн выпустил их на рынок. Они хорошо пошли, и он неплохо заработал. Признаюсь, мне он тоже платил прилично, но львиную долю, безусловно, забирал себе. На эти заработки он стал торговать южноафриканскими акциями, а тогда был бум и золото лилось рекой. Все, к чему он прикасался, превращалось в деньги, и, как бы глубоко он ни погружался, всегда выныривал победителем. Доходы он тут же вкладывал, покупал новые акции, и в мгновение ока стал миллионером. Меня он взял в секретари, а сам занялся политикой. Правительство посвятило его в рыцари за заслуги перед своей партией, и он стал известной фигурой в мире финансов. Женился на леди Агнес Ламберт, и… и… вот, собственно, и все.

– Мистер Сильвер, вы знали, что он цыган? – спросил репортер.

– Конечно. Я все знал о его происхождении с первых дней нашего знакомства. Он просил меня хранить в тайне его подлинное имя и происхождение. Меня это не касалось, поэтому я согласился. Временами Хирн – или, скорее, Пайн, я лучше знаю его под этим именем, – уставал от светской жизни и возвращался к своим корням – палатка, дорога. Никто из цыган не подозревал, что он не просто торгует лошадьми. Возвращаясь к своему племени, остальным он говорил, что едет в Париж или Берлин решать финансовые вопросы, а все дела в его отсутствие вел я.

– Вы знали, что он появился в Аббатском лесу?

– Конечно. Я приходил к нему пару раз за указаниями. И предостерегал его – ведь дом, где живут его зять и жена, совсем рядом, как бы тайное не стало явным. Но Пайн лишь отмахнулся, дескать, рисковать – лучший способ сохранить тайну.

– Вы знали, что сэр Хьюберт собирался прийти ночью в дом лорда Гарвингтона?

– Не имел ни малейшего понятия. Я даже предупреждал его, что лорд Гарвингтон боится грабителей и обещал застрелить любого, кто попытается проникнуть в дом.

Все это Сильвер рассказал в откровенной и непринужденной манере, не забыв и о том, что покойник велел ему попросить Гарвингтона не выгонять цыган из леса. Репортер опубликовал интервью, добавив комментариев, и его с большим интересом прочитали обыватели и многочисленные друзья миллионера, немало подивившиеся двойной жизни, какую вел этот человек. Конечно, в прошлом Пайна как Измаила Хирна не было ничего постыдного, и все попытки обнаружить что-то темное в его прежней жизни оказались тщетны. Все же многие говорили: тут что-то не так, иначе этого авантюриста, каким он, несомненно, был, не постигла бы столь ужасная смерть. Но, несмотря на все попытки обнаружить породивший дым огонь, ничего порочащего Пайна выявить не удалось. Даже на дознании после тщательного изучения выяснилось: покойный был человеком благородным. Да, он скрывал свое подлинное имя и происхождение, и что с того? О такой общественной и частной жизни можно только мечтать. В ней не было ничего преступного, лишь романтика, а трагический финальный аккорд придавал мрачный оттенок этой живописной, даже в самых придирчивых глазах, истории.

Как ни старался инспектор Дарби из Уонбери, он не смог найти улики, которые позволили бы выявить стрелка. Лорд Гарвингтон, по понятным причинам, принял Пайна за грабителя и действительно ранил его в правую руку, но роковым оказался второй выстрел, и стреляли не из дома. Это ясно подтверждали показания самой леди Агнес. Поднявшись с постели после обморока, она рассказала, что открыла окно и своими глазами видела, как умирал несчастный, даже не подозревая, что это ее муж. После первого выстрела мнимый грабитель бежал по дорожке, а вот второй, из кустарника, отмеченного на представленном коронеру и присяжным плане, уложил беглеца на месте. Несколько гостей и слуг заявили, что, услышав крики лорда Гарвингтона, вышли в коридор и обнаружили дверь закрытой. Кто-то даже слышал второй выстрел еще с лестницы. Все свидетельствовало о том, что предполагаемого грабителя убил не хозяин дома.

– Я и не думал его убивать, – заявил Гарвингтон во время дознания. – Хотел просто подстрелить, что и сделал, чтобы схватить на месте или отыскать потом. После выстрела я закрыл дверь, предположив, что у него могут быть сообщники и до прихода полиции надо закрыться.

– То есть вы и понятия не имели, что это сэр Хьюберт Пайн? – спросил присяжный.

– Конечно нет. Я не стал бы стрелять, если бы узнал его. Едва открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил, и он убежал. И только потом, когда мы все вышли и нашли у кустов мертвеца, узнал своего зятя. Я думал, он в Париже.

Инспектор Дарби показал, что осмотрел кустарник и заметил сломанные ветки, из чего следовало: в зарослях кто-то прятался. Трава, довольно высокая под кустами, была примята. Но он не нашел ничего, что могло бы привести к поимке убийцы, устроившего засаду.

– Не осталось ли следов? – задал вопрос коронер.

– Дождя не было несколько недель, земля твердая, – объяснил свидетель, – поэтому следы обнаружить не удалось. Сломанные ветки и примятая трава говорят о том, что в кустарнике кто-то прятался, но в каком направлении он скрылся потом, можно только гадать.

Действительно, улик, которые могли бы навести на след преступника, не было. Двери и окна закрыл на засовы сам лорд Гарвингтон вместе с лакеями и дворецким, так что выбраться наружу и сделать второй выстрел никто из находившихся внутри не мог. Со слов матушки Ракушки, Халдеи и других цыган стало ясно: табор в ту ночь никто не покидал, за исключением Хирна, и даже о его отсутствии цыгане узнали только на следующее утро, когда убийство стало достоянием гласности. Хирн, как сообщили несколько цыган, около одиннадцати ушел в свою палатку и не говорил, что пойдет в поместье или еще куда-то. Показания Сильвера тоже ничего не прояснили: Пайн вовсе не собирался навещать дом зятя и вдобавок недвусмысленно заявил, что хочет сохранить свое пребывание в тайне, будет осторожен и даже близко к поместью не подойдет.

– Насколько я знаю, врагов, желавших ему смерти, у Пайна не было, – заявил секретарь. – Мы были близки, и, если бы его жизни угрожала опасность, он наверняка рассказал бы мне об этом.

– То есть пролить свет на эту загадку вы не можете? – безнадежно спросил коронер.

– Не могу, – ответил свидетель. – Насколько я понимаю, разъяснить происшедшее не может никто. В секрете Пайна не было ничего постыдного, поскольку он был честен, и никто не мог желать ему смерти.

Когда рассмотрели все свидетельства, был сделан вывод: тайна остается неразгаданной, виновный не найден. Этим, к общему неудовольствию, дознание и закончилось.

– Умышленное убийство, совершенное неизвестным или неизвестными, – сказал Ламберт, прочитав отчет о дознании в своей квартире на Сент-Джеймс-стрит. – Странно. Кто же разрубил Гордиев узел на веревке, что связывала Агнес с Пайном?

Ответа на этот вопрос у него, как и у всех остальных, не было.