Вскоре Билли увидел впереди и чуть в стороне от железнодорожных путей огонек. Тот не был похож на свет из чьего-то окна. Огонек мерцал, то тускнея, то становясь ярче. Подойдя ближе, Билли понял, что это костер. Вслед за тем до него донеслись звуки человеческого голоса. Билли с осторожностью приблизился. Ему нужно было разглядеть незнакомцев раньше, чем они его заметят.

Костер был разожжен на берегу ручья у лесной опушки. Билли спустился с насыпи, перелез через какую-то изгородь и, прячась за деревьями, стал подбираться к огню. Около небольшого костра темнела всего одна фигура мужчины, сидевшего на корточках. Значит, он говорит сам с собой? По мере приближения Билли начал различать отдельные слова; наконец, он подошел совсем близко и прислонился к дереву за спиной незнакомца.

Мужчина жарил что-то на огне. У костра стояла помятая оловянная кружка, из которой поднимался пар. Знакомый аромат ударил в нос Билли. Кофе! У Билли потекли слюни. Но голос и слова заинтересовали его не меньше, чем приготовления к предстоящему ужину.

Слова захватили Билли и заставили на минуту забыть о голоде. Как фимиам, вызывающий сладкие грезы, эти сроки, декламируемые мягким, бархатистым голосом, проникали ему в душу.

А тембр! А интонации! Они, несомненно, принадлежали одному из тех людей, которых Билли всегда презирал и высмеивал до своего знакомства с Барбарой Хардинг. Голос самодовольного и заносчивого интеллигента…

Билли напряг в темноте свое зрение, чтобы лучше рассмотреть странного незнакомца. Свет костра падал на потертую, залатанную одежду и бесформенную мягкую шляпу.

Очевидно, это был бродяга. Билли вздохнул свободней и продолжал слушать певучий голос:

«Ну и ну! – подумал Билли Байрн. – Вот так штука! Интересно, как этот тип такое сочинил? Хотелось бы мне набрести на места, о которых он ведет речь…»

Мысли Билли были прерваны треском сучьев в лесу, сбоку от него. Он глянул в ту сторону и увидел двух мужчин, спокойно вышедших из-за деревьев и направившихся к человеку у костра. Это были, очевидно, тоже бродяги. Человек у костра не слышал их приближения, пока они не оказались совсем рядом с ним. Тогда он медленно повернулся и встал.

– Наше вам почтение, дражайший! – сказал один из подошедших.

– Добрый вечер, джентльмены, – приветливо ответил поэт. – Добро пожаловать к моему скромному котелку. Вы уже обедали?

– Нет, – ответил первый, – мы еще не обедали. Зато сейчас это исправим. Только брось-ка ты нам зубы заговаривать. Здесь жратвы не то что на троих, а на одного не хватит. Ну, пусти!

И дюжий детина, приняв угрожающую позу, шагнул к поэту, который был небольшого роста и слабого телосложения. Однако тот не дрогнул и не уступил.

– Вы мне причиняете боль, – сказал он тихо. – Острую душевную боль! Кроме того, мне очень не нравится ваша борода!

С этими странными словами он вдруг схватил косматую бороду бродяги и нанес ему сильный удар в лицо. Его товарищ немедленно подскочил с другой стороны, но поэт не выпускал бороды вопившего теперь молодца и продолжал наносить ему удар за ударом.

Билли Байрн с интересом следил за неожиданным зрелищем. Редко что доставляло ему такое удовольствие, как хорошая драка. Но, когда первому бродяге удалось поставить поэту подножку и повалить его вместе с собой на землю, а второй схватить тяжелую дубину, Билли решил, что пришло время вмешаться. Он выскочил из засады и громко закричал:

– Эй вы, ребята, перестаньте! Оставьте человека в покое!

Он подбежал к бродягам как раз вовремя и ударил того из них, который уже размахнулся дубиной, кулаком в челюсть так, что тот отлетел к ручью и шлепнулся в воду. Затем Билли схватил второго бродягу за плечо и одним рывком поставил его на ноги.

– Этого не хочешь? – спросил он его, демонстрируя ему огромный кулак.

Бродяга сплюнул и попробовал было замахнуться на Билли. Но молниеносный удар вышиб из него не только мысль о сопротивлении, но и всякую другую.

Когда он рухнул на землю без чувств, поэт поднялся на ноги.

– Спасибо за помощь, мой друг! – сказал он просто и протянул Билли небольшую изящную руку.

Билли взял ее и молча потряс.

Тем временем бродяга, измеривший глубину тинистой речки, с унылым видом выкарабкался на берег.

– Что тебе еще нужно? – спросил его Билли Байрн насмешливо.

– А вот сейчас увидишь! Я тебе покажу! – пробормотал промокший, измазанный и обозленный бродяга.

– Не советую, – заметил Билли. – Будет лучше, если ты уберешься отсюда, покуда цел. Да и ты тоже, – прибавил он, обращаясь ко второй жертве своего боксерского искусства, которая очнулась и с осовелым взором сидела на траве. – Проваливайте!

Ворча и бормоча что-то себе под нос, оба бродяги быстро исчезли в лесу.

Поэт снова вернулся к своим кулинарным занятиям – так беззаботно и спокойно, как будто ничто не нарушило его мирного одиночества.

– Присядьте, – любезно сказал он через некоторое время, взглянув на Билли. – Пожалуйста, садитесь на это превосходное кожаное кресло, – и он указал рукой на мшистую кочку возле костра.

С минуту он совсем ушел в жарение курицы, посаженной на вертел. Затем снова начал декламировать:

– Вы славный парень, – прервал он самого себя. – Немного есть на свете людей, которые решились бы то, что вы сделали для меня.

– Их было двое против одного, – мрачно буркнул Билли. – Мне и стало неприятно, что на их стороне перевес. Кроме того, мне нравятся ваши стихи. Вы сами их сочиняете?

– О нет! – рассмеялся поэт. – Если бы я мог так сочинять, я не обретался бы здесь. Это сочинил поэт по имени Ниббс. Правда удивительно хорошо?

– Здорово! Они меня пробрали до самого нутра, – отвечал Билли и после небольшого молчания прибавил: – Хватит у вас еды на двоих?

– Ее хватило бы для вас, дружище, даже если бы ее было вполовину меньше. Вот, выпейте сперва глоток амброзии. Извините, у меня всего одна чашка. Джеймс перебил всю посуду… Вообще этот Джеймс невероятно небрежен! Иногда мне кажется, что мне придется в конце концов его вытурить.

– Кто такой Джеймс? – спросил Билли.

– Джеймс? О, Джеймс – мой лакей, – спокойно ответил поэт.

Билли взглянул на него с недоумевающим видом и попробовал густой темный напиток в оловянной кружке.

– Это кофе! – объявил он. – А вы сказали, будто это амброзия.

– Я только желал посмотреть, узнаете ли вы кофе после моей варки, мой друг, – вежливо ответил поэт. – Я весьма польщен, что вы сразу догадались по вкусу, какой напиток вы пьете.

Несколько минут прошло в молчании. Оба сосредоточенно ели, передавая друг другу оловянную кружку и отрезая или, вернее, отрывая куски мяса от наполовину изжаренной курицы. Билли первый прервал молчание.

– Я думаю, – сказал он, – что вы хотели меня просто поморочить с вашим Джеймсом и амброзией.

Поэт расхохотался.

– Надеюсь, вы не обиделись на меня, – сказал он добродушно. – Вы знаете, мир так скучен, что нужно чем-нибудь скрашивать жизнь. Если у человека нет денег, чтобы купить себе развлечение, он должен его сам придумать.

– Я и не думал обижаться, – уверил его Билли. – Прочтите-ка мне еще разок о Пенелопе, которая шлет поцелуи, и тогда можете сколько угодно надо мной подшучивать!

Поэт охотно исполнил просьбу, а Билли, устремив глаза на огонь, видел в языках пламени лицо той, которая была для него Пенелопой.

Когда стихотворение было прочитано, Билли поднял помятую оловянную кружку с кофе.

– За здоровье Ниббса! – сказал он и, отпив, передал кружку своему новому другу.

– Да, – повторил тот, – за здоровье Ниббса и… Пенелопы!

– Выпейте побольше, – откликнулся Билли Байрн.

Поэт вытащил из кармана кисет с табаком и скомканную бумагу.

– Не желаете ли покурить? – спросил он.

– Я не особенно люблю курить чужой табак, – ответил Билли, – но, быть может, когда-нибудь я с вами расквитаюсь. А курить мне сейчас здорово хочется! Должен вам сказать – меня дочиста обобрали. У меня нет ровнехонько ничего.

Билли протянул руку за табаком и папиросной бумагой. Его запястье обнажилось, и при свете огня ясно проступили следы, оставленные железными наручниками. При падении с поезда металл сильно вдавился в тело и оставил глубокий след.

Взгляд поэта случайно упал на эти следы. Он чуть заметно приподнял брови, но ничего не сказал и продолжал беседу.

Оба закурили. Поэт читал отрывки из Сервиса и Киплинга, а затем снова вернулся к Ниббсу, который оказался его любимым поэтом. Билли слушал и размышлял.

– Вы идете в какое-нибудь определенное место? – спросил он вдруг, когда в декламации случился перерыв.

– На юг или запад, мне все равно, – ответил поэт. – У меня нет ничего определенного, всякое место годится, лишь бы это не был север или восток.

– Совсем как и мне! – воскликнул Билли.

– Тогда давайте путешествовать вместе, – предложил поэт. – Мое имя Бридж.

– А мое имя Билли Байрн. Вот моя рука, – и Билли протянул руку.

– Будем путешествовать вместе до тех пор, пока не наскучим друг другу, – сказал Бридж, пожимая руку нового товарища.

– А теперь спать! – заявил Билли.

– Отличная мысль! – воскликнул Бридж. – Только я не понимаю, где опять пропадает Джеймс. Он давно должен был расстелить мне постель и приготовить ванну.

Билли засмеялся и улегся на траве, ногами к костру. В двух шагах от него устроился Бридж, и спустя пять минут оба спокойно заснули.