Идеей «А» подполья Тухачевского был переворот в Кремле: физическое устранение правящей верхушки и захват в свои руки власти в столице. (На плане и технической стороне столичного переворота я здесь не останавливаюсь).

Организация Тухачевского, однако, никогда не считала, что подобным голым путчем в столице может быть решена вся задача переворота.

Нужно было еще, одновременно с акцией в Кремле, ввести в действие не менее трудную часть плана: меры по овладению правительственной машиной на местах, что, по концепции подполья только и спасало бы переворот от подавления и разгрома его этой же самой правительственной машиной. Или мы возьмем в свои руки аппарат правительственной власти и направим его в русло переворота или он, по приданной ему его хозяевами страшной инерции и по свойственной ему машинальности, окажет нам сопротивление и раздавит нас - такова была концепция подполья.

Организация Тухачевского, рисуя себе картину начавшегося переворота, представляла, что за окраинами мятежной Москвы будет лежать страна, все еще полностью находящаяся под властью держащей ее мертвой хваткой, крепко свинченной, никак пока не тронутой развалом, автоматизированной правительственной машины. Гигантский аппарат этой машины в известном смысле действующий по внутренней своей логике, от взрыва в Кремле, конечно, не разбежится в панике, а еще сильнее вцепится в свое кормило и, замерши в этом положении, будет ожидать развития событий, готовый всей своей машинной силой защищать себя от поползновений расправы над ним, от кого бы эти поползновения ни исходили...

Невозможно - предполагали подпольщики - рассчитывать, что от одного только глухого известия, что в Москве - какой-то переворот «большевиков против большевиков», задавленное и обезволенное в течение многих лет террором и страхом население стихийно подымется в «колья» и пойдет громить советскую охранку, государственные и партийные учреждения.

- Мы должны представлять себе нечто противоположное, - говорил один участник организации, - что население, которое годами привыкло денно и нощно чувствовать на себе тяжелую руку именно местного аппарата власти, и в котором чрезвычайно укоренилось фаталистическое представление о государственной машине большевиков, как о некоем самовращающемся «колдовском маховике», - это население, при известии о перевороте наглухо закроется в себе и будет выжидать. Народ будет оглядываться не на далекую Москву, где произошло что-то, еще очень неясное, а на близкий к нему милицейский пост, на местный райком, исполком и отдел НКВД. Можно не считать пародоксальным предвидение, что первым движением психологически обезоруженного режимом народа, при известии о перевороте, будет неверие, недоверие и страх перед теми последствиями, которые обрушатся на него, народ, в результате поражения переворота. Мы должны даже считаться с возможностью каких-то явлений «сопротивления» перевороту со стороны самого народа, именно из-за страха перед неминуемой неудачей переворота и последующей неизбежной жестокой местью правительства всему живому...

Безотносительно к тому, насколько эта точка зрения на «пассивный» в перевороте народ была основательна, следует заметить, что она, эта точка зрения, вполне вытекает из общего духа заговорщицкой идеи. По этому общему духу заговорщической идеи, развязывание народной стихии и не признавалось желательным. В намеренно, планомерно и искусственно созданных сталинизмом условиях чрезвычайной запутанности понятий и человеческих отношений, в атмосфере, порожденной сталинской несвободой для всех, вызванная из своих берегов народная стихия неизбежно - представлялось тухачевцам - плодила бы анархию, хаос, кровопролитие и смуту и вылилась бы в затяжную, бессмысленную, кровавую и трагическую брань всех против всех...

Но тухачевцы не хотели ни хаоса, ни анархии, ни кровопролития, ни смуты. Не желали они и того, чтобы в этом хаосе власть удержали в своих руках наследники Сталина или чтобы в этом море анархии власть прибрал бы к своим рукам кто бы то ни было другой: власть тухачевцы, имевшие свою переустроительную программу для России, предназначали себе...

Отсюда ясно видна вторая цель, к которой стремились тухачевцы, делая ставку на овладение правительственной машиной: они надеялись, что, овладев правительственной машиной, они не только, таким образом, спасут переворот от удушения его этой машиной, но и в какой-то степени получат в свои руки для переустроительной работы в России готовые государственные кадры, нуждающиеся лишь в «переводе» в другое качество. Тухачевцы находили, что люди правительственной машины, которые идейно давно отрешились от коммунизма вообще, от сталинского коммунизма в особенности, и внутренне не связаны никакой преданностью последнему, - эти люди вполне поддадутся переводу в другое качество и переключению на иные направления. Им, людям этим, не только невыносимо надоел их крайне неуравновешенный и без края деспотичный, сумасбродный и неблагодарный «хозяин», им остались непонятны и надоели «марсианские» ценности, служение которым они хотели бы сменить на Служение понятным, земным, человеческим ценностям...

Однако, сам процесс или вернее акт овладения аппаратом власти в стране представлялся подполью сложной головоломкой, ввиду особых свойств этого аппарата. Движущей силой людей правительственной машины сталинизма, в конечном итоге, является все тот же страх - явление психологического порядка. Следствие страха - взаимооглядка, взаимобоязнь, взаимопожирание. Производное от страха - машинность, автоматичность, присущие советскому аппарату, механическое следование однажды данному образцу.

Первым импульсивным движением людей аппарата, при известии о «взрыве» в Кремле, было бы опасливая и привычная машинальная оглядка друг на друга, района на район, области на область. И предположительнее всего, в действие тотчас вступила бы погибельная для дела переворота машинальность аппарата, если бы заговорщикам не удалось немедленно вызвать в нем, аппарате, какого-то сильнодействующего психологического разряда.

В поисках сильнодействующего психологического разряда, заговорщики остановились на идее «нарушенной инерции» или по другому: идее «островов переворота».

По этой идее заговорщический центр должен был иметь свои опорные области, края и республики, советская головка которых принадлежала бы к заговорщицкой партии и представляла бы местный штаб последней. Немедленно вслед за кремлевским «взрывом», советская головка данной области, именем представляемых ею органов (обкома, исполкома, военного совета округа, а в некоторых случаях - и местного управления НКВД), декларировала бы одобрение и поддержку московскому перевороту. Уже один этот акт сильно расстраивал бы машинальность аппарата и колебал бы его в следовании «однажды данному образцу». Пользуясь сложившимся для местного аппарата очень щекотливым положением (центральной власти, оказывалось, уже нет, а областная власть присоединилась к перевороту), областной штаб переворота имел бы большие шансы удержать аппарат в своем подчинении и навязать ему свою новую волю. При этом, областной штаб переворота, уже сразу располагавший бы в аппарате, в войсках и, вероятно, в населении каким-то количеством немедленно качнувшихся к нему людей, позаботился бы о том, чтобы создать свои импровизированные органы безопасности и свою «красную гвардию» против послушных долгу энкаведистов и механических партийцев.

Организация Тухачевского имела немало, оснований рассчитывать, что такие, вызванные к жизни одновременно со столичным путчем, «острова переворота» в провинции явятся фактором огромного, решающего значения в создании психологического перелома в стране, и области СССР, одна за другой, будут присоединяться к перевороту.

Одним из крупнейших по значению местных штабов переворота должен был быть Ленинградский. По некоторым сведениям, в его руководящее ядро входили командующий ЛВО командарм I ранга Белов и председатель Ленсовета И.Ф. Кодацкий. Местные штабы закладывались тухачевцами также на Волге, в Сибири, на Урале и в кольце областей (что, конечно, не было случайностью), окружающих Москву: в Калинине - Михайлов, в Туле - Седельников, в Смоленске - Румянцев...