Антиправительственное и - во вполне определенном смысле - антикоммунистическое подполье тридцатых годов, ставшее известным под именем «заговора Тухачевского», было подпольем в самой правящей коммунистической партии, точнее же - подпольем части руководящего состава коммунистической партии, ее генералитета.

Возникновение этой организации было неразрывно связано с теми новыми условиями политического режима, в которых оказались партия и страна после монополизации (можно также сказать: узурпации) власти группой Сталина в 1929 году.

Сталин пришел к положению неограниченного диктатора партии и государства в борьбе за «ленинизм», против оппортунистических уклонов старой ленинской гвардии. Теперь людям Советского Союза измена ленинских соратников ленинизму, так же как защита Сталиным чистоты ленинизма, представляется злостной мистификацией, но в те времена (1925-1929 г.г.) взгляды были несколько иные.

Гвардией Сталина, при помощи которой последний одержал победу над «ленинградской оппозицией» на 14-ом съезде партии (происходившем в декабре 1925 года), были молодые партийные работнику, лично обязанные Сталину. Сталин недаром провел перед этим три года - из них два в период междуцарствия, после смерти Ленина - на посту генерального секретаря ЦК. И в то время, когда его соперники и будущие открытые противники острили свое политическое или даже проще, теоретическое оружие, Сталин, в руках которого, как генсека, был сосредоточен подбор и отбор руководящих кадров, в том числе монопольно - кадров руководителей для периферии, втихомолку расставлял на посты в партийном и государственном аппарате, в частности на посты секретарей губернских и уездных комитетов партии, облюбованную им молодежь. Великий аппаратчик, конечно, уже тогда был фанатично убежден, что секрет властвования - в искусстве «организационной работы».

Известно, что молодость признательна, и губернско-уездные секретари, сами составлявшие на 14-ом съезде четверть его состава, повели свои делегации за нашедшего  и облагодетельствовавшего их Сталина против ожесточенного атакующего Зиновьева и его ленинградцев. Это обстоятельство, при полнейшей беспечности и недальновидности будущих вождей правой оппозиции, позволило Сталину впервые показаться перед партией и страной в мундире победителя.

Нельзя, однако, сказать, что молодые партработники поддержали Сталина только из побуждений благодарности за выдвижение. При этом они, как и ячейки партии в своем подавляющем большинстве, были и основательно убеждены в том, что в споре левая оппозиция - Сталин, истина лежит где-то ближе к Сталину. Истерика и паника зиновьевцев перед затяжкой революции в капиталистических странах, конечно, меньше могли импонировать здравому рассудку партии, чем ясный оптимизм и волевая целеустремленность Сталина, возвестившего работу с засученными рукавами по построению социализма в одной, отдельно взятой, стране и доказывавшего, со ссылкой на Ленина, что СССР имеет «все необходимое для построения полного социалистического общества». Хозяйственный план зиновьевца Сокольникова, предлагавшего оставить СССР аграрной страной в ожидании революционных потрясений на Западе, никому из мыслящего слоя партии вообще и национально-мыслящего слоя в особенности, не представлялся великолепным.

Порок планов оппозиции состоял еще и в том, что она, будучи сама в разброде, выдвигала предложения, зачастую резко противоречащие одно другому. Так, наряду с антииндустриальным планом Сокольникова, оппозицией же выдвигалась вычурная, нервная и паническая сверхиндустриализация за счет беззастенчивого выкачивания соков деревни, которая, разумеется, еще меньше могла рассчитывать на сочувствие партии, изрядно разбавленной за годы, прошедшие после Октября, крестьянским элементом. Зато всех - и рабочую, и крестьянскую части партии и, в известном смысле, народ - удовлетворял казавшийся тогда эластичным и безболезненным сталинский плановый путь индустриализации: и кооперации в прочном союзе рабочего класса с середняком, с постепенным - соревновательским путем - вытеснением капиталистических элементов.

Никто не догадывался, что Сталину нужно было отвергнуть зиновьевский прожект для того лишь, чтобы спустя четыре года, использовав свои преимущества победителя, приступить к реализации... плана Зиновьева (под названием сталинской пятилетки) в таком масштабе, в таком темпе и в таких зверских формах, какие левым и во сне не снились.

Правда, бурбонская личность Сталина, грубого и властного, уже и тогда оставляла у партии смутно-тяжелое чувство. Но Сталин, величайший актер, блестяще учел и это положение. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в ноябре 1927 года, когда его победа ясно обозначилась, Сталин жертвенно предложил себя на суд партии.

По принятому Политбюро (по настоянию оппозиции) постановлению о немедленном опубликовании в смутное для партии время предсмертного письма Ленина в ЦК - Сталин извлек последнее из кремлевских сейфов и, выступив перед высоким партийным собранием с заявлением, что пора покончить с бессовестной спекуляцией оппозиции на так называемом завещании Ленина, прочел его. (В своем письме, в заключительной его части, Ленин предлагал ЦК найти способы замены Сталина на посту генсека другим, во всех отношениях более эластичным членом ЦК. Ленин указывал, что Сталин слишком груб и что этот недостаток, вполне терпимый в среде и общениях между коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека.)

В последовавшей затем речи, Сталин обосновал: свою грубость тем, что она-де, проявляется только в отношении врагов партии - с врагами, дескать, по-вражески - и в заключение голосом, в котором трудно было уловить звучание оскорбленной невинности, заявил, что все же, если партии это будет угодно, он готов очистить пост генерального секретаря, которого так усердно добивается для себя оппозиция. Сталинские «бескорыстие и прямота» не могли не произвести впечатления на членов партийного синклита, и Сталин был оставлен в должности генсека.

Возвышение Сталина не вызывало тогда особенно тревожного беспокойства в партии так же и потому, что в партии еще продолжали жить и действовать ленинские порядки, обеспечивавшие свободу (конечно, относительную) внутрипартийной дискуссии, свободу партийного волеизъявления, хотя упрочавшиеся у власти сталинцы в центре и на местах, все чаще заявляли своеволие и прибегали к методам грубого шантажа и давления. Как пример того, что внутрипартийная демократия тогда все еще дышала, можно привести тот факт, что в возникшей перед XV партсъездом (1927 г.) общепартийной дискуссии, происходившей, особенно в партийных ячейках учебных заведений, очень бурно, со всеобщими свалками и рукопашными боями, тысячи членов партии (по сталинскому фальсифицированному «Краткому курсу» - 4 тысячи) еще могли открыто высказаться и голосовать против Сталина, не подозревая для себя от этого слишком трагических последствий.

ГПУ в то время не привлекалось для специфического «арбитража» во внутрипартийных спорах, и до самого конца 1929 года ни один член партии не был арестован за расхождение с официальной партийной линией, за оппозиционность. Члены коммунистической партии (но никак, конечно, не народ, которому в праве волеизъявления было отказано еще в 1918 году, когда большевики «раз и навсегда», разогнали свободно избранное Учредительное Собрание) рассуждали тогда примерно на такой же манер, на какой рассуждают английские избиратели о своем правительстве; «ну, пусть повластвует Сталин, а мы посмотрим. В случае чего, на очередном партийном съезде мы ему можем и отказать, а позовем Зиновьева или Сокольникова...»

Все изменилось самым резким образом с конца 1929 года, когда сталинская группа в центре решила, что настал момент монопольно прибрать к своим рукам власть и, введя новую систему властвования, раз и навсегда покончить с оппозициями. В один из дней осени 1929 года в «Правде» и нескольких других центральных газетах одновременно впервые были произнесены в роковом сочетании два слова: Сталин - вождь. Вождь Сталин[2]. Это посеяло в партии мрачные предчувствия. Почти вслед за этим не по решению партийного съезда, как полагалось бы по букве и по духу ленинских установок, а по слову новоявленного вождя[3], без всякого обсуждения вопроса в партии и уж, конечно, без всякого обсуждения вопроса самими крестьянами, была приказана сплошная коллективизация крестьян - дело величайшего судьбоносного значения в жизни страны. Встревожены были не только вожди правой оппозиции - Бухарин, Рыков, Томский, Угланов и другие, до сих пор еще как-никак, но делившие со Сталиным и его группой власть в Политбюро и в правительстве. Встревожены были также и многие из «молодой гвардии» Сталина; они понимали, что Сталин ведет дело к установлению нового режима в партии и стране, при котором их роль «коллективного мозга» партии кончится.

Ряд местных партийных руководителей и некоторые члены ЦК протестовали против вождизма в партии и требовали созыва чрезвычайного партийного съезда для обсуждения вопроса о коллективизации и правомочности действий «вождя». Но новый режим уже действовал: протестующие просто, по телефонному звонку из Кремля, были арестованы - явление, доселе в партии неслыханное. Другие, в видах такой, как бы неожиданно открывшейся, зловещей перспективы, замерли и затаились, с трудом соображая, как же нужно теперь поступать...

...О том, какой психологический «яд» и какими средствами был введен в организм целой великой страны, будут писать будущие исследователи переворота Сталина. Мы же можем говорить только о действии этого яда - страшного убийцы мужества и возбудителя отвратительного страха. За очень короткое время, за какой-нибудь год, страна приведена была к послушанию. После конвульсии анти-колхозных бунтов крестьянства самая мысль о сопротивлении, казалось, была убита. Изменилось до неузнаваемости поведение людей: оппозиционеры начали лгать, что они не оппозиционеры; страну охватил как бы повальный «сыпняк» взаимобоязни и взаимонедоверия. Почувствовали себя неодолимо разобщенными те, кто точно знали, что они между собой, по внутреннему своему оппозиционному чувству, - единомышленники...

Только так называемый право-левацкий блок Сырцова-Ломинадзе пытался оказать организованное сопротивление узурпаторам власти.

Один из самых молодых вождей правой оппозиции - председатель совнаркома РСФСР С.И. Сырцов и «левак» Ломинадзе, бывший одно время руководителем исполкома Коммунистического интернационала молодежи, видным деятелем Коминтерна и затем - секретарем Закавказского крайкома партии, первыми из оппозиционеров, поняли, куда пошло дело после переворота 1929 года, и были настроены очень экстремистски. Они считали, что, может быть, еще не поздно, пока сталинская система не укоренилась, насильственно покончить со Сталиным и его группой, и предлагали планы контр-переворота. Но старые большевики, руководившие оппозицией, недальновидные и нерешительные, не поддержали дальновидную и решительную молодежь. Эти старые большевики продолжали быть во власти своих доктринерских воззрений, считали, что нельзя, устраивая заговор, ставить под угрозу самое существование пролетарской диктатуры, что единство партии - превыше всего, что Сталин все-таки марксист и большевик и, как таковой, не может быть термидорианцем, что нужно держаться легальных способов внутрипартийной борьбы и что Сталин, в конце концов, одумается и откажется от своих антимарксистских заблуждений... По некоторым сведениям, именно эти безнадежные доктринеры и слепцы, возглавлявшие оппозицию, и выдали на расправу Сталину своих молодых единомышленников, упорствующих на «ненаучной» и антимарксистской идее заговора.

Небезинтересно отметить, что Сырцов и Ломинадзе были первыми крупными жертвами заведенного Сталиным тайного судилища: никогда в советской печати не сообщалось, когда, кто их судил и по обвинению в каких преступлениях. Просто: был председатель Совнаркома и - не стало его. Это было в 1930 году и это были только «цветики»...

Подавив право-левацкий блок и пользуясь искусственно названным массовым психозом страха, властители лихорадочно перекраивали схему политического руководства, партийной и государственной структуры, не оставляя в ней места для проявления какой-либо оппозиционной деятельности, для проявления какого-либо протеста или даже только сомнения... Самым важным (для властителей) результатом этих преобразований, еще более важным, чем утвердившаяся универсальная террористическая система подавления была универсальная террористическая система всеобщего принуждения, система, трудно-постигаемым свойством которой как и основой ее действия явилась ее механичность, ее круговращаемость и ее, в некотором роде, независимость от человеческой воли: взаимо-и самопожирание носителей террора сделалось «естественным законом» так же, как взаимо-и самопреследование жертв террора...

Скоро, однако, несмотря на то, что внешние стороны советской жизни в начавшуюся эру сталинизма приобрели очень унифицированный «согласный» вид, стало ясно, что в стране затаилась массовая оппозиция новому режиму. Это была оппозиция, загнанная внутрь людей; оппозиция, но необходимости, перед лицом утвердившейся беспощадной системы подавления, прикрывающаяся маской лояльного, благожелательного отношения к режиму. Тайная оппозиционность распространилась во всех слоях населения и во всех слоях советского общества, не оставив незатронутым и привилегированное сословие сталинского «дворянства».

Было несколько причин, которые, по мере проявления характерных и все новых черт строящегося социализма, утверждали в недовольстве диктаторской верхушкой Кремля значительные слои советского сановничества.

В ходе социалистического строительства получил надлежащее освещение главный политический вопрос о судьбах и путях революции, на котором в свое время точили ножи друг на друга соперничавшие в борьбе за власть троцкисты и вообще левые, с одной стороны, и ни правый, ни левый Сталин - с другой, и стало предельно ясно, что подразумевал Сталин под «построением социализма в одной стране», когда он написал на своем знамени этот лозунг, давший ему перевес во внутрипартийной борьбе 1925-1929 г.г.

Троцкисты и другие левые, часто противоречащие друг другу, как известно, в общем исходили из того положения старой марксистской социологической школы, что пролетарская социалистическая революция может победить только как революция мировая. Смешно и глупо, говорили они, строить социализм в одной, отдельно взятой, притом еще промышленно отсталой стране («в одном уезде» по издевательскому выражению Троцкого в полемике против Сталина); что все упования надо возложить на развязывание революции в западных странах и что первому пролетарскому государству везде и всегда по отношению к прочим государствам надо проводить чистую и открыто революционную, классовую линию, не запятнанную никакой сомнительной тактикой «договоров» с буржуазией (ярость Троцкого против Англо-Русского комитета и сотрудничества с Гоминданом).

Революционной фразе левых, ренегат интернационалистической идеи в мнении левых, Сталин противополагал интересы строительства социализма в одной стране, в стране победившей пролетарской революции. Мало кому приходило тогда со всей отчетливостью в голову, что лишь один Сталин, в отличие от левых беспочвенных романтиков и самоубийц, не желавших считаться с очевидным фактом наступившего классового замирения на Западе и прущих с голыми руками на рожон упрочающейся капиталистической стабилизации, - был спасителем дела мировой революции, последовательным борцом за торжество идеи коммунизма - за мировое распространение коммунистической власти.

Начатая осуществлением «генеральная линия» скоро не стала оставлять никакого сомнения в ее утилитарном подходе к народу страны победившей пролетарской революции, к самой коммунистической партий и к самой проблематике социалистического строительства, а начатая «великая стройка» не оставляла никакого сомнения в ее инструментальном назначении: оборудовать СССР как плацдарм, базу, арсенал и «ударную бригаду» (Сталин) для целей коммунистического наступления на мир «во имя Маркса», если лопнули надежды на мировую коммунистическую революцию по Марксу. «Марксизм не догма, а руководство к действию» (Сталин).

Эта цель окрашивала собой всю ткань и формировала все стороны выраставшего на глазах казарменного полицейского социализма. Создавалось государство-кулак, государство-машина, государство-казарма с дисциплиной армии, находящейся в бою... Сталин вернул страну в «окопы мировой революции».

Но второе поколение партии, с которым Сталин вводил страну в «социализм», было вполне чуждо догматизму старых большевиков. Воинствующий коммунистический максимализм («даешь Берлин!») умер в сердцах людей в России по мере того, как улегся революционный шторм годов «бури и натиска». Второе поколение партии, приобщавшееся к государственной жизни и к политическому руководству в восстановительные годы, в мирную, расслабленную, «безыдейную», «мещанскую» эпоху НЭПа, вполне нашло себя если не на отстройке своего национального дома, то на делании собственной карьеры на административной, хозяйственной, военной, полицейской службе: оно обволакивалось жирком и входило во вкус «буржуазного» образа жизни.

Этим коммунистам лишь по партийному билету меньше всего было дела до задачи мировой революции, в которую к тому же они мало верили: наблюдая так или иначе («железный занавес» в годы НЭПа еще не был сплошь непроницаемым) революционный отлив, на Западе, эволюцию социальной жизни в послевоенной Европе, реальные достижения западных «братьев-пролетариев» в бескровной классовой борьбе, - они все более догадывались о какой-то порочности марксовых «железных законов» исторического развития. Вот почему эти люди оглушительно отказали Троцкому и левым оппозициям, настаивающим на мировой революции, как на цели и смысле российской революции.[4]

Сталинский лозунг построения социализма в одной стране эти нэповские партийцы приняли, в первую очередь, в порядке отталкивания от домогательств беспокойных и опасных левых фанатиков, помешавшихся на видении мирового пожара. Это был «выход из положения» во внутрипартийной распре. Но многие были, склонны принимать сталинский лозунг за чистую монету, если не в смысле отказа от идеи мировой коммунистической гармонии, то в смысле созидания заразительного примера «лучше устроенного общества». Людям этим представлялось, что созидательная работа откроет для них более широкое поприще для проявления себя на государственной работе, в области политического водительства и политического творчества, хотя и в рамках однопартийного марксистского государства...

Жестокое разочарование не замедлило придти тотчас после начала «великой стройки». Это не было постепенное крушение иллюзий, это был обвал иллюзий. Дело было не в индустриализации и коллективизации самих по себе, хотя народный стон под тяжестью взваленного на страну невыносимого экономического бремени не мог не оказывать своего влияния на национально настроенную часть партии. Дело было даже не в террористических методах осуществления индустриализации и коллективизации, не в терроре, распространенном теперь на свои же классы рабочих и крестьян, хотя это обстоятельство уже чрезвычайно смущало второе поколение партии, доверившееся в 1925-1929 г.г. Сталину; во всех «Азбуках коммунизма», как и в высказываниях Сталина того времени, оно читало, что террор необходим и оправдан против враждебных классов помещиков и капиталистов, но о том, что социализм для своего построения, предполагает безудержный, массовый, непрерывный террор против своих классов рабочих и крестьян, оно там не читало ровно ничего...

Дело было в цели коммунистического наступления на мир, которая делала понятным и нормальным весь строй сталинского социализма, которая делала этот социализм нищеты, террора и лжи абсолютно беспросветным до самого коммунистического завоевания мира и - судя по культивируемым росткам коммунизма - после него...

Дело было также в том (можно даже сказать: особенно в том), что сталинский социализм потребовал от самой коммунистической партии и всего ее кадра такого скачка из царства «свободы» в царство необходимости (как оказалось, Марксов скачок из царства необходимости в царство свободы предваряется скачком в обратном направлении), такой нерассуждающей жертвенности и жертвенной нерассуждаемости, к которой этот властьимущий слой, воспитывавшийся и избаловавшийся в «либеральную» эпоху НЭПа, никак не был подготовлен.

На последнем обстоятельстве следует задержаться подробнее, так как это была причина, которая непосредственно питала оппозиционные настроения и вызывала к жизни силы сопротивления в руководящем слое.

Заведенная Сталиным новая схема политического руководства начисто отказывала руководящему слою партии - не говоря уже о низшем слое - в участии в выборе и определении политической линии. Вполне произвольное законодательство в области политической линии стало теперь исключительно принадлежностью и монополией вождя и Политбюро. От больших и малых партийных работников, как и от всех членов партии, теперь требовалось только быть нераcсуждающими исполнителями предначертаний Кремля, на собраниях и съездах хлопать без меры в ладоши Сталину и курить фимиам ею величию. За сомнение, за критику, за собственное мнение, за прошение об отставке по «несогласию с линией» полагались теперь концлагерь и расстрел. Даже пленумы ЦК превратились в полудекоративное учреждение, где уже не могло быть и речи о смелом обмене мнениями, о независимом слове. Политбюро ЦК стало Политбюро над ЦК. Съезды партии не стали ничем отличаться от ординарных советских «митингов». Те «губернские» секретари, которые на XIV съезде вынесли на своих плечах Сталина на Олимп, но которые могли его в то время и провалить, теперь, сидя на XVI и XVII съездах, знали, что никакими единогласными решениями Сталина уже не свалишь, а Сталин, благодаря его «колдовской системе», может за четверть часа перевезти весь съезд, до одного человека, на Лубянку, объявить его троцкистско-зиновьевской бандой, обманно втершейся в доверие партии, и назначить новые выборы... И они («секретари»), как по команде, подпевали Сталину и тянули за Сталина руку, хотя теперь точно знали, что правда близко от Сталина и не ночевала...

Сталин отменил ленинский принцип посвящения руководящего слоя в тайну руководства, проще говоря - принцип откровенности вождя и верховной власти с руководящим слоем. При Ленине ложь тоже быта орудием властвования, хотя, конечно, не в таких чудовищных размерах и отвратительных формах, как при Сталине. Но с руководящим слоем Ленин предпочитал говорить на языке правды. Ввиду этого каждый партийный работник гордо чувствовал себя государственным деятелем, причастным к тайнам государственного замысла.

При Сталине даже из самых «совершенно секретных» писем ЦК, адресованных только узкому кругу краевых и областных руководителей, членов ЦК, возглавителей государственных ведомств, последние перво-наперво теперь должны были узнавать, что коллективизация обеспечила невиданный расцвет зажиточной жизни крестьян или что-нибудь другое, тошнотворно-лживое, в этом же роде...

Руководящий слой был унижен не только до роли простых надсмотрщиков коммунистической каторги, до роли бессловесных агентов исполнительной власти, но и до роли дураков, с которыми можно разговаривать языком вот таких «совершенно секретных» посвящений ЦК. Но все эти секретари крайкомов, члены ЦК, наркомы и зам. наркомов помнили Ленина и ленинские времена, когда их предшественники и частично они сами были не только помощниками по управлению, но и сотрудниками по политическому руководству. Роль частей в машине, хотя бы и ведущих частей, их не удовлетворяла, тем более, что это были кадры, несравненно образованнее и культурнее большевистского актива первых лет революции, выросшие и приобретшие вкус к политическому руководству и к политической борьбе в «самодеятельную» эпоху НЭПа...

Сталин не только лишил свое «дворянство» права на участие в выработке генеральной линии, но и лишил его уверенности, что оно, в качестве исполнителей, в качестве высокооплачиваемых надсмотрщиков, может спокойно есть свой кусок государственного пирога. Свой кусок государственного пирога сталинские государственные «мужи» стали есть неспокойно, тревожно и со страхом озираясь на «хозяина» еще с весны 1930 года, со времени фокуса с так называемым исправлением левацких загибов в коллективизации, когда Сталин показал, чего может от него ожидать и самая верная его креатура.

В зиму 1929-30 гг. русская деревня была поднята на дыбу. Происходила коллективизация - один из самых насильнических и кровавых актов сталинского Кремля. Идеологическое обоснование этой акции, как уже указывалось выше, было дано в речи Сталина на конференции аграрников-марксистов зимой 1929 года, а практические указания в форме драконовских приказов, - в ряде секретных постановлений Центрального Комитета. Вся обстановка этой трагической зимы напоминала театр военных действий. Все местные органы были буквально терроризированы наседанием центра, требовавшего сплошной коллективизации, на основе ликвидации кулачества, как класса. Была установлена ежедневная отчетность по телеграфу о ходе коллективизации, в области и районы летели грозные телеграммы и сам генсек висел на телефоне, распекая своих наместников в провинции за слабые темпы, угрожая карами за проявление мелкобуржуазной нерешительности и мягкотелости... Но вот по стране прокатились волнения насилуемого и разоряемого крестьянства, вооруженные восстания на Кавказе и на Алтае, знаменитые «волынки» на Кубани, сопровождавшиеся убийствами представителей власти, поджогами и разгромом партийных и государственных учреждений. Дело угрожало принять серьезный для большевистской власти Оборот. Тогда Сталин поспешил выступить в роли... защитника крестьян от «левацких загибщиков». Он выступил публично с насквозь иезуитскими статьями «Головокружение от успехов» и «Ответ товарищам колхозникам», в которых отверг всякую причастность верховной власти к творимому в течение целой зимы величайшему насилию и террору. «Я не я и лошадь не моя». Во всем виноваты местные работники, и он, Сталин, примерно их накажет за обиду, нанесенную товарищам колхозникам. Тысячи местных работников, в том числе и областные руководители, жестоко поплатились только за то, что в точности и неукоснительно выполняли указания лично Сталина, и методами, в точности предписанными последним. В сущности дело разорения и порабощения крестьян колхозами было сделано, оставалось только успокоить волнения, для чего Сталин легко пожертвовал несколькими тысячами местных ответработников, сняв их с постов, исключив из партии, а некоторых и арестовав, как тайных агентов... Троцкого. Тогда говорили, что Сталин вышел сухим... из крови.

Этот фокус-покус Сталина впервые открыл глаза государственным «мужам» на, так сказать, моральное кредо нового вождя и на те средства, которыми он намерен осуществлять свои цели. Мера преданности, мера деятельности сами по себе ничего не значат и не гарантируют никому завтрашнего дня. Все зависит только от игры в Кремле, от тех политических ходов, никому неведомых, какие задумываются в узком окружении вождя. Потребует политический ход тысячи, десяти тысяч голов, и тысяча, десять тысяч голов будут сняты, хотя бы это были самые преданные режиму головы (иногда - именно - самые преданные). Уже тогда широкие круги партии охватила внутренняя опустошенность.

Впоследствии взятие жертв на алтарь непогрешимости вождя и правительства, заклание жертв во имя «чего-нибудь» стало повседневной будничной практикой Кремля. Но это субъективно ставило в оппозицию к режиму всех, и, может быть, первую очередь людей партийной и государственной администрации, которые чаще всего делались «козлом отпущения» в подчас очень запутанной и необъяснимой игре кремлевского «божества»...

...В середине тридцатых годов стороннему наблюдателю, скользящему взглядом по поверхности советской жизни, могло казаться, что Сталин действительно привел партию к невиданному единству. Со времени задушенного в полицейском застенке блока Сырцова-Ломинадзе, зеркальную поверхность коммунистического единства больше уже не колебали никакие оппозиционные волны. Тишь да гладь...

XVII-й съезд партии, происходивший в 1934 году и состоявший из одних только «сталинцев», изощрявшихся друг перед другом в славословии вождю, Сталин горделиво- назвал «съездом победителей». Да, конечно, это был съезд победителей, о чем свидетельствовали видом своим находившиеся тут же побежденные, вожди былых оппозиций - Зиновьев, Каменев, Рыков, Томский, допущенные на съезд (вернее, конечно, приволоченные) для произнесения покаянных речей и самооплевывания: это были раздавленные люди. А новой оппозиции не было и не предвиделось.

Стороннему наблюдателю, вероятно, и в голову не могло придти при виде стопроцентного единогласия XVII-гo съезда, бесконечных манифестаций единения партии с вождем, что новая оппозиция существует уже несколько лет, с самого возвышения над страной нового диктатора, и что это самая многочисленная оппозиция из когда-либо бывших в большевистской партии: на XVII-oм съезде, съезде «единодушия», она была представлена, может быть, полутора тысячами делегатов из общего числа 1961 делегат. По своему составу это был съезд оппозиции. Оппозиции в маске... Съезд, по словечку, пущенному Сталиным несколько позднее, когда он кое о чем догадался, двурушников.

Конечно, эти тайные оппозиционеры были оппозиционерами только по настроению; оппозиционеры, не знающие, как же и на каких путях надо действовать; каждый из них был оппозиционером, так сказать, в одиночку, про себя... Но, по многим данным, именно в дни XVII-го съезда были положены основы организованной тайной оппозиции, были положены основы подпольного Центра, поставившего своей целью насильственное низвержение власти сталинского Кремля. Может быть, это было в тот день, когда один из организаторов подполья, маршал М. Тухачевский, в качестве руководителя вооружений Красной армии, произнес на съезде свою блестящую, по тогдашней оценке сталинской прессы, речь, в награду за которую Сталин возвысил Тухачевского до невозможного: Тухачевский, как тип, большевиком никогда не бывший, был введен в большевистский синедрион - в члены Центрального Комитета.

Но, как утверждают те же источники, еще за два года до этого, когда Тухачевский с должности командующего военным округом был назначен в центр, в заместители наркома обороны, и стал ежедневно видеться «по делам службы» с другим зам. наркома Гамарником, уже образовалась двухчленная ячейка, поставившая себе целью создание заговорщицкой организации, обсуждавшая пути переворота и принимавшая меры в направлении подготовки некоторых условий (в области дислокации войск Красной армии и др.), которые благоприятствовали бы будущему перевороту.

Полный персональный состав Центра неизвестен и до сих пор и, вероятно, долго не будет известен, пока в руки Освободительных Сил не поступят архивы Кремля и Лубянки. Может быть, и никогда не будет известен, так как Сталин, готовясь стать «загадкой веков», документы либо уничтожает, либо фальсифицирует... По ряду данных, не вызывает, однако, сомнения тот факт, что наряду с военными, которые по самому характеру замышленного переворота были на «первых ролях» в организации, в Центр входили также и штатские, в том числе и очень высокопоставленные лица.

Мне уже приходилось раньше говорить в печати, что Кремль совершенно умышленно выделил группу военных и предал гласности факт осуждения ее, в то время, как другие участники заговора - партийные деятели - были уничтожены тайно. Кремлю было выгодно представить заговор как бунт чуждых или случайных для партии: людей, «военспецов», политических «нулей» и профанов, главой и подстрекателем которых был «переметная сума», дворянин и царский офицер Тухачевский.