- Борода едет... Приказано бородой... Доложено бороде... Бумаги для бороды...
Два месяца в году, пока правительственный комиссар оставался в подконтрольном ему крае, здесь во всех падежах склонялось это слово.
Салон-вагон Гамарника носился из Хабаровска в гиблую Даурию, из Даурии в Благовещенск, из Благовещенска в строящийся Комсомольск, из Комсомольска на Угольную и к бухте Золотой рог. Автомобиль Гамарника можно было видеть несущимся среди- бурятских кочевий в Забайкалье, осторожно пробирающимся по настильной дороге в Уссурийской тайге, стоящим возле земляного горба ДОТа в Гродекове. С борта монитора Амурской флотилии Гамарник обзирал лесистый безлюдный берег Маньчжурии, и на флагманском судне Тихоокеанского флота выходил в океан, плавал на Сахалин, на Камчатку и под «самую» Америку.
Он инспектировал воинские части, пограничные заставы, укрепленные районы, Особую воздушную армию Лапина, крейсеры и подводные лодки Викторова, угольные шахты Сучана, номерные заводы Хабаровска, поля дальневосточной житницы - Приамурья...
Присутствовал в заседаниях военного совета, крайкома и крайисполкома и в общей и секретной аудиенции принимал с докладами высших должностных лиц края, строителей подземных бастионов, командиров и комиссаров соединений, разведчиков, только что вернушпихся «оттуда» (из Японии и Китая).
Гамарник держал свое достоинство высоко, но без дешевого самолюбования. Терпеть не мог, чтобы кто-нибудь шел рядом с ним (исключением был только Блюхер), и всегда ходил один, удерживая свою свиту и охрану на почтительном от себя расстоянии. Шел энергичной походкой, но без малейшей суеты, всегда с полуопущенными глазами, не обращая ни малейшего внимания на стороны, целиком, казалось, погруженный в какие-то свои, никогда его не оставляющие, мысли. Тяжелое «дум стремленье» вообще было чрезвычайно характерно для лица этого человека с глазами мрачного идеалиста.
Вечно сосредоточенный, молчаливый, Гамарник не знал шутки, улыбки, разговора на отвлеченную тему, но не был раздражительным, грубым, придирчивым по мелочам, не устраивал криков, разносов и вообще ни чем не обнаруживал своих чувств. Он был в некотором роде олицетворением того второго поколения советских ответработников, которое пришло на смену разухабистым партизанам первых лет революции. Это второе поколение отличают некая собранность, самодисциплина, культурные навыки, эдакий своеобразный такт, такт ежовых рукавиц, но все же такт... деловой стиль. Человек делового стиля, Гамарник в служебных докладах, рапортах, донесениях не переносил никакой воды. Если бы можно было собрать речи и политические приказы Гамарника, то легко было бы установить, что даже в таком совершенно обязательном в СССР для всех, а тем паче для окружения вождя, виде водолейства, как славословии Сталину, Гамарник был сдержаннее, чем кто-либо другой и ограничивал себя рамками неизбежного трафарета. Может быть, по этой причине ненавидел его Ворошилов, безмерный и изобретательный в своей лести вождю...
На инспекторских смотрах в Дальневосточной армии Гамарник немногословно приказывал сделать то-то или устранить то-то или же молча садился в машину и уезжал, не сказав ни слова одобрения, ни слова порицания. Это молчание было загадочно и двусмысленно и оставляло начальство инспектируемой части на некоторое время в томительной неизвестности. Бывало, после инспекторского смотра приказом свыше командир части, без мотивировки, отстранялся от должности. Но бывало также, что на грудь командира, опять же без мотивировки, нежданно-негаданно сваливался орден...
При всем том этот человек, который никогда не смеялся, славился своими чудачествами, которые, впрочем, были вполне гамарниковские, т.е. никогда не носили юмористического оттенка... Однажды, на утреннем смотре в одной части, Гамарник заметил лейтенанта, на щеках которого явственно проступала щетина бороды: бедняга, видимо, проспал и не успел побриться.
- Вы только в тайге. А Суворов считал себя обязанным ежедневно бриться и под шрапнелью неприятеля, - в обычной своей манере бесстрастно заметил Гамарник.
Растерявшийся было лейтенант вдруг спасительным взглядом уставился на бороду Гамарника и нашелся что ответить:
- Я решил, товарищ армейский комиссар, отпустить себе бороду. Уставом ведь это не запрещено? - сказал лейтенант и снова остановился долгим взглядом на бороде армейского комиссара.
- Хорошо! - не шевельнув ни одним мускулом лица, медленно ответил Гамарник. - Приедете в Москву и мне покажетесь.
Повернувшись к командиру части, Гамарник приказал:
- Через два месяца предоставите лейтенанту отпуск и выдадите проездные в Москву...
Никогда и во сне себя не видевшему с бородой лейтенанту пришлось заростать, а потом отправляться за десять тысяч километров демонстрировать в столице свою получившуюся довольно чахлой растительность...
Дальневосточники не имели основания ни испытывать особого страха перед Гамарником, ни питать к нему, как к личности, какой-нибудь особой неприязни. В конце концов, чисток он не устраивал, напротив: ревниво оберегал стабильность дальневосточных кадров. Никаких своих, гамарниковских, экспериментов над войсками и населением края не придумывал. Не был и держимордой, самодуром.
Чиновничество определенно уважало Гамарника за твердость слова: скупой на обещания, раз обещанное (по части удовлетворения хозяйственных и культурных нужд края) он всегда исполнял.
В войсках и населении края существовала легенда о покровительствующей дальневосточникам «бороде». Основанием для этой легенды явились, видимо, некоторые поблажки и привилегии, которыми с некоторых пор пользовались дальневосточники. Колхозы края, имевшие налоговые льготы, не так хищнически обирались, как в центральных областях Союза; умелец пользуясь к тому же своей таежной техникой хозяйственной конспирации от властей, они ухитрялись жить сносно. Здесь существовала особая дальневосточная, довольно ощутимая прибавка к жалованью (так называемые «дальневосточные деньги»); в ценах же Дальневосточный край был приравнен к «дешевому» первому, московскому, поясу. Продовольствие сюда поступало бесперебойно, и дальневосточники, например, не изведали голода 1933 года. Одежда и обувь московских фабрик доходили в далекий Хабаровск скорее, чем в какую-нибудь подмосковную Тулу. В области «питейной» как бы уважалась традиция таежников, и с сибирских заводов винокурения шел сюда чистый спирт. При этом на «закуску» ведомством Микояна иногда разрешалось выбрасывать на продажу дальневосточникам по пониженным ценам знаменитую дальневосточную красную икру. Впрочем, и без разрешения Микояна, в дни сезона, на берегу Амура можно было у рыбаков из-под полы купить кетовой икры целый пуд... Одна другую сменяли на Дальнем Востоке специально отряженные сюда бригады лучших артистических сил страны. Даже проблема прекрасного пола не была оставлена без внимания, и по общественному призыву Вали Хетагуровой, миловидной жены командира артиллерийского полка с Волочаевской горы, комсомолом были насланы на Дальний Восток тысячи девушек, энтузиасток освоения тайги. Многие из них вскоре же повыходили замуж за офицеров армии Блюхера...
Жилось здесь как-то чуточку вольнее, и дальневосточники говорили, что это «борода» старается для своих опекаемых...