Ян Гамарник (1894-1937)

Каждый год, в один из летних вечеров, в Москве, на Северном вокзале к дальневосточному экспрессу прицепляли массивный, темнопепельного цвета салон-вагон, поданный откуда-то из запретной для посторонних глаз зоны московской Окружной дороги. В это же время становился к разговорным аппаратам в своем кабинете дежурный помощник начальника военных сообщений Красной Армии: десять дней и десять ночей, пока скорый Москва-Владивосток не минет Хабаровска, он будет принимать рапорты военных комендантов станций о проследовании к цели П-0202...

Пассажиры, конечно, не знали, что за птица едет в правительственном вагоне; но догадывались, что птица важная, и поэтому были рады-радешеньки: все-таки меньше шансов угодить в крушение в этом путешествии на самый край света. И, может быть, не так сумасшедше будет качать на этом опасном Байкальском перегоне. И за Байкалом, поди, поставят надежных толкачей, которые благополучно вынесут поезд на гребень Яблонова хребта...

Поезд шел... Впереди мчалась военная дрезина, пробуя путь. Правительственная персона ехала за непробиваемым пулей зеркальным стеклом и опущенными темного бархата тяжелыми занавесками. Только во время движения поезда занавес в одном окне поднимался, и какой-нибудь обходчик пятитысячной сибирской версты мог увидеть мелькнувшее в окне бородатое лицо и задумчивые, устремленные к горизонту глаза... В тамбуре на обе стороны, день и ночь, дежурили два офицера охраны, при оружии. На остановках они мгновенно спрыгивали на землю и занимали положение к обороне - с фронта и с тыла. По одному их знаку любопытствующие пассажиры показывали затылки и поспешно удалялись прочь. К вагону допускались только чиновники военных комендатур с депешами в адрес путешествующего вельможи.

В Свердловске в салон-вагон входила и оставалась там, пока стоял поезд, группа военных и штатских. Среди последних местные обыватели, наблюдающие издалека, узнавали двух повелителей Урала - Кабакова и Головина. В Новосибирске поезд встречали и провожали командующий округом, секретарь крайкома Эйхе, председатель исполкома Грядинский. В Иркутске полчаса оставался с докладом у высокопоставленного пассажира секретарь крайкома Разумов в сопровождении начальника местного гарнизона. В Чите почти бегом приближались к вагону, на ходу поправляя свои ордена и портупеи, комкор Горбачев и корпусной комиссар Шестаков - военный совет Забайкальской группы войск...

Позади оставались разреженный воздух Урала, таежные и степные просторы Сибири, нависшие скалы и Тоннели Байкала, земли бурятские, вечная мерзлота Забайкалья, Амурская долина - поезд, влекомый сороковым по счету паровозом, грохотал на одном из длиннейших в мире Хабаровском мосту.

Хабаровск. Город военных, столица ОКДВА, резиденция «царя Сибири», легендарного Блюхера. В дверях салон-вагона показывался низкорослый военный в темнокоричневой гимнастерке, при окладистой бороде, при портупее, орденах, при четырех ромбах с каждой стороны воротника, при красной, тканой из шелка, звезде на каждом рукаве - знаки различия армейского комиссара первого ранга. Звучала команда. Молодцеватого вида карлик в светлозеленом кителе рапортовал армейскому комиссару и представлялся, как того требовал устав:

- Комкор Сангурский.

Гамарник пожимал руку давно ему знакомого начальника дальневосточного штаба, здоровался с почетным караулом и направлялся к встречающей его большой группе военных и штатских в полувоенном: здесь, в царстве военщины, пиджак и галстук были если и не под официальным запретом, то чем-то вроде дурацкого колпака или... уклона.

Гамарник трижды, на-крест, по русскому обычаю, целовался с Блюхером, и странно было видеть этого комиссара в звездах, серпах и молотах, с лицом аскета и нелюдима, расположенного к обычаю древней старины, к подобной, что ли, сентиментальности.

После этого, Гамарник обходил толпу встречающих и здоровался строго по табелю о рангах. Минуя Крутова, Таирова, проходил к Лаврентьеву. Лотом возвращался и пожимал руку Крутову, в то же время отыскивая глазами следующего по значению - Дерибаса.

- Знакомые все лица! - мрачно и глухо произносил он неизменную в его устах фразу из «Горе от ума». При этом суровое лицо его безуспешно (пыталось изобразить подобие приветливости.

...Колонна блестящих паккардов и зисов бешено мчалась по пыльной и грязной привокзальной улице к огромным красным корпусам штаба армии на улице Серышева. С этого момента штаб армии становился главной штаб-квартирой чрезвычайного и полномочного эмиссара Политбюро на Дальнем Востоке.