29 июня 1938 пода нападением японцев на высоту Безымянная, на стыке границ СССР, Манчжурии и Кореи, начались так называемые события на Хасане, но еще несколькими днями раньше «оперативный» Мехлис передвинул свой салон-вагон ближе к пункту предстоящего столкновения, в Никольск-Уссурийск, откуда, с открытием военных действий на Хасане, повел генеральное наступление на... Блюхера.

Уже в первый день вооруженной стычки на Хасане Мехлис отправил в Москву донос на Блюхера, - шифровку, исполненную негодования, что в ответственным боевой момент командующего фронтом и его штаба нет с войсками: он отсиживается в кабинете в Хабаровске.

Ворошилов запросил у Блюхера объяснений, на что последний сдержанно ответил, что ЦК смело может на него положиться во всем и не без сарказма добавил, специально для Ворошилова: «Вы, я думаю, согласитесь со мной, что штаб-квартира командующего - не передвижной балаган, и подтвердите мое мнение, что командующему недостойно шутовски метаться по фронту из-за нескольких выстрелов на границе. Это-вопрос престижа, и я нахожу, что мы не можем так низко упасть перед японцами, чтобы русский (так Блюхер и написал: русский - А.С.) командующий оказал им честь личным прибытием и руководством боя против их одной пограничной заставы. Смею Вас заверить, что в районе конфликта у меня всегда найдется один толковый командир роты, и этого на данной стадии конфликта довольно, если ему не будут мешать праздношатающиеся наблюдатели. У меня же - в чем прошу просветить товарища Мехлиса - фронт...»

В последующие дни из района вооруженного конфликта на имя Блюхера поступали донесения, что носящийся по тылам Мехлис отдает войскам распоряжения, изменяющие или даже отменяющие приказы командующего фронтом. Дело касалось и такого вопроса, как боевое расположение войск.

Но и это не вывело Блюхера из равновесия. В разговорах с адъютантами, докладывавшими ему рапорты командиров частей, попавших в трудное положение меж двух огней, Блюхер шутит, называет Мехлиса Мальбруком,- полководцем от газетной сплетни и, хитровато посмеиваясь, говорит:

- Вы знаете, дорогой мой Кладько, что по уставу подчиненный должен выполнять последний приказ. Уверяю вас, что последним приказывать будет не Мехлис...

Блюхер даже не считает нужным парировать действия Мехлиса, прямо нацеленные на авторитет командующего фронтом и на устранение Блюхера от руководства боевыми действиями.

На что он полагался, безумец?

В эти же дни, предшествовавшие генеральному сражению на Хасане, в одной из частей, стоящих на боевой линии, происходит убийство командира части. В момент стычки с японцами один красноармеец застрелил в затылок командира части, отдававшего боевые распоряжения. В официальном донесении говорилось, что красноармеец застрелил командира потому, что последний показался ему изменником. Этот случай получил очень слабое освещение в первых донесениях, с которыми я имел возможность познакомиться, и для меня осталось неизвестным, каковы были в действительности обстоятельства этого кровавого происшествия и кем были, хотя бы по анкетным данным, убийца-красноармеец и убитый командир.

Мехлис поспешил издать по сему случаю приказ (по ПУРу), расценивающий действие красноармейца, как пример революционной бдительности и политической зрелости красноармейских масс. В общем, Мехлис повторил то, что в свое время - в советско-китайскую войну 1929 года - возвел в ранг классовой добродетели советского воина Ворошилова.

Это обстоятельство впервые взорвало Блюхера.

- Этих обезьяних штучек, пока я командующий, я не потерплю! - в бешенстве сказал Блюхер, по словам состоявшего для особых поручений при командующем полковника Кости Некрасова, и лично написал телеграмму Штерну, в Николъск-Уссурийск: красноармейца, предательски убившего командира, арестовать и предать военно-полевому суду, о чем объявить перед строем всему личному составу частей I армии.

Однако, не позже, чем через день, Блюхер получил шифровку из Москвы с выговором от Ворошилова за «политически вредное распоряжение». Ворошилов предлагал Блюхеру самому отменить его телеграмму Штерну и впредь не вмешиваться в чисто политическую инициативу начальника политуправления.

Кремль благославлял «обезьяньи штучки» Мехлиса...

Последнее и решительное столкновение между Блюхером и Мехлисом было за три дня до генерального сражения на Хасане, которое, как известно, произошло 6 августа 1938 года. Штаб Блюхера под его личным руководством, разработал план операции, с ударами во фланги и охватом. Этот план был преподан Штерну.

Мехлис тотчас же из Никольск-Уссурийска опротестовал перед Москвой план Блюхера и предложил свой план (вернее только идею) «лобовой атаки». Мехлис настаивал на политическом эффекте такой классовой стратегии.

- В лоб - это ррреволюционно!

Этому отъявленному карьеристу и честолюбцу, совершенной военной бездарности, едва ли умевшему отличить (кавалерийский разъезд от железнодорожного - мерещилась боевая слава полководца во главе выкристализованных в горниле чистки войск. Ему (как и Кремлю), конечно, не было никакого дела до того, что его революционная стратегия «в лоб» потребует сотен или даже тысяч лишних жертв.

4 августа, в 10 часов вечера, Блюхера видели в аппаратной штаба фронта у прямого провода с Москвой. Протестовал ли он? Оправдывался ли?

Спустя час подъехал к штабу автомобиль Фриновского. Фриновский, одетый по дорожному, прошел в кабинет маршала. Никто не видел, когда они вместе покинули штаб.

Следующим утром темносиний ройл-ройс Блюхера не подкатил к подъезду штаба. Маршал уже был на пути в Москву, к Лобному месту поваленных советских кумиров.

На Хасане грохотали пушки.

Не доверяя военным способностям новоявленного автора «лобовой стратегии», Кремль срочно слал на Дальний Восток командарма Конева.