Как относился к погромной деятельности Мехлиса Блюхер? Не берусь ответить, но считаю не лишним поместить здесь несколько штрихов из наблюдения за чисто внешней стороной жизни маршала в описываемое время.

Блюхер никаким образом - ни в печати, ни устно - не выразил своего отношения к миссии Мехлиса и предпринятому последним жесточайшему, перетряхиванию армии, и после приезда на Дальний Восток Мехлиса не показывался ни в одном общественном собрании. Ни разу он не спустился из своих служебных апартаментов в нижний этаж, в Большой зал штарма, где почти ежедневно, до глубокой ночи, а то и до утра, разыгрывался отвратительный фарс «партийного суда» и все новые и новые коммунисты штаба, в том числе видные сотрудники Блюхера, подставляли свои головы под нож партийной гильотины.

Но в штаб, в служебный кабинет на улице Серышева, маршал приезжал ежедневно, как обычно к 11 часам утра, в роскошном темносинем ройл-ройсе и в сопровождении двух машин Особого отдела.

Едва ли не три четверти его служебного времени в этот период были заняты привлекавшими внимание сотрудников Блюхера и острое любопытство окружения Мехлиса таинственными приемами командиров и комиссаров корпусов и дивизий, вызванных Блюхером в Хабаровск. Сами по себе эти встречи Блюхера с его генералами не составляли тайны, но разговор происходил с каждым в отдельности, с глазу на глаз, без свидетелей, и начальники соединений выходили из кабинета маршала чрезвычайно расстроенные, но с печатью молчания на устах, а иные выскакивали багровые, как из парной. Некоторых из им же вызванных комдивов Блюхер не пожелал принять.

Как правило, арест командиров и политических руководителей соединений производился спустя несколько дней после приема у Блюхера, по возвращении первых к своим частям. Мне неизвестны исключения из этого правила. Можно полагать, что Блюхер выговорил у Кремля условие, что ни один из высших чинов фронта не будет арестован прежде, чем его не допросит сам Блюхер.

Как раз в это время мне довелось, а как автору этих записок посчастливилось, иметь конфиденциальную встречу и двухчасовый разговор с одним лицом высшего политсостава Дальневосточного фронта. Этот обладатель ромбов относился ко мне доброжелательно и даже по-приятельски с давних пор; я бывал у него в доме и был близок со всей его семьей; иногда он давал мне из-под полы читать секретные бюллетени Поскребышева и стенографические отчеты пленумов ЦК. (Я не могу распространяться подробно об этом знакомстве).

Так вот, я встретился с ним в последний раз два часа спустя после его аудиенции у Блюхера и за три дня до его ареста. Мой собеседник предвидел неизбежный свой арест и просил меня об оказании кое-какой услуги его семье после его ареста.

- Если вам повезет и вы уцелеете, - добавил он саркастически.

Он ничего не рассказал о содержании его беседы с Блюхером.

- Я связан словом, - объяснил он.

Но он не скрыл, что маршал хлопотал за него перед Москвой.

- Блюхер, - сказал он, - битый час стоял у прямого провода, настаивая перед Москвой на моем переводе в один из внутренних округов, по причине неподходящего здесь для меня климата. - При последних словах он кисло улыбнулся.

- Но дело гиблое, знаю наверное, дальше Чердымовки мне не уйти, - добавил он фаталистически, и оказался прав...

Мы говорили о внутрипартийном положении, о чистке, о заговоре, о Гамарнике, которого он лично хорошо знал, и он мне поведал кое-что из того, что теперь рассеяно по страницам этих моих очерков...

У меня еще тогда (точнее - после известия об аресте моего высокопоставленного собеседника) явилось размышление, как мог чувствовать себя Блюхер, предпринимая такой неосторожный шаг, как ходатайство за обреченного, да еще в такое для него самого угрожающее время! Было ли это выражением охватившего маршала отчаяния или же это надо было считать признаком уверенности Блюхера в незыблемости его положения?

Казалось, что Блюхер не чувствовал сгущающейся над ним угрозы. Во всяком случае один инцидент - на хабаровском аэродроме, при встрече летчика Коккинахи - прямо говорил о том, что Блюхер смеется над Мехлисом. Но смеялся он рано.

Прежде, чем рассказать об этом инциденте, я хочу заметить, что предполагалось, что Коккинаки, вылетевший из Москвы, возможно, опустится в Хабаровске. Но появившийся над Хабаровском Коккинаки дал знать, что летит дальше - на Владивосток. Штаб фронта решил послать вслед самолет со штабным офицером для связи с знаменитым летчиком. Это поручение выпало на меня, и я должен был отправиться в авиадивизию Горбунова, куда было протелефонировано. Приготовить самолет. В штабе авиадивизии мне дали комбинезон и парашют, но сказали, что с отлетом надо подождать, так как уточняется погода на трассе полета. Я сидел и ждал; тем временем в штабе дивизии происходили какие-то совещания и телефонные разговоры. В конце концов мне объявили, что Приказ начальника ВВС о выпуске самолета не может быть выполнен - «из-за нелетной погоды». Это было неслыханно. Мне ничего не оставалось, как отправляться автомобилем в Хабаровск. Провожавший меня до автомобиля знакомый командир эскадрильи сказал сердито:

- Я не знаю, что за б... творится у вас там в штабе.

Сам начальник ВВС видно не знает, что вот уже неделя, как всякие полеты запрещены.

- Кем?

- Штабом Мехлиса.

- Почему?

- Это уж вам лучше знать... Да ясно почему: недочищенные-то еще остались. Перелета за границу боятся, вот почему...

Инцидент же заключался в следующем. Возвращавшийся из Владивостока Коккинаки должен был остановиться в Хабаровске, где его должны были чествовать. К моменту прилета его самолета на военном аэродроме под Хабаровском собралась многочисленная «избранная» публика столицы края. Приехали - отдельно друг от друга - Блюхер и Мехлис. Это был день, когда широкая публика в последний раз видела «царя Сибири». Блюхер был очень оживлен, весел, разговорчив, галантен и сыпал шутками. На что он надеялся? Чем был ослеплен?.. Когда самолет Коккинаки приземлился и летчик вышел из машины, Блюхер, как хозяин начал представлять ему присутствующих лиц. И вот тут-то случился казус, вызвавший смущение и тревогу. Представив Коккинаки несколько лиц из своего окружения, Блюхер представил, наконец, и Мехлиса - едва ли не пятнадцатым по счету - назвав его просто «товарищ Мехлис», без титулования.

Мехлис был взбешен, так как естественно ожидал, что ему будет представлен летчик Коккинаки, а не он летчику. Залившись краской, Мехлис ни слова не ответил на горячее по его адресу приветствие сметливого летчика и тотчас же уехал с аэродрома...

Здесь же Блюхер счел почему-то нужным понизить в должности Фриновского, представив его как нового начальника краевого управления НКВД. Последнее даже проникло в газетный отчет о встрече Коккинаки и на второй день утром, после выхода газет, ни в чем неповинным редакциям был устроен Чердымовкой грандиозный разнос.

Интересно, как была дана «поправка». Из краевого управления НК1ВД позвонили в редакции и сказали:

- Сегодня вечером в ДКА идет «Укрощение строптивой». Завтра на первой странице дайте сообщение о спектакле. Под заголовком дайте крупно: На спектакле присутствовали зам. наркома внутренних дел комкор Фриновский и новый начальник краевого управления НКВД комиссар государственной безопасности III ранга Люшков. Понятно?

Редакциям было очень понятно, и на следующее утро необычная рецензия, продиктованная из полиции, появилась в хабаровских газетах... Ни Фриновского, ни Люшкова на спектакле, разумеется, и в помине не было: в горячую для них пору работы у дыбы им было вовсе не до шекспировской комедии...