Самый акт переворота, т.е. освобождения, выхода территории края из-под власти Кремля, не представлялся заговорщикам слишком головоломной задачей.

Необходимым и неизбежным условием переворота в центре является насильственное устранение властвующей верхушки. Но властвующая верхушка охраняет себя с исключительной бдительностью и по самой совершенной системе. Это - одна из больших трудностей переворота в центре.

Такой трудности, однако, не стояло перед дальневосточным подпольем, так как местную властвующую верхушку представляли собой сами же заговорщики. Здесь сама властвующая верхушка делала бы переворот. Физическое устранение главной правительственной администрации в крае, захват местных правительственных учреждений - такой задачи не стояло бы перед революционной организацией, сочетающей в лице своих членов и тайную революционную организацию и главную правительственную администрацию в крае. Местные правительственные учреждения, по крайней мере такие важные, как штаб армии и краевой исполком, в сущности, «уже» были захвачены заговорщиками еще до переворота. Правда, дальневосточному центру в момент переворота пришлось бы решать задачу овладения полицейской крепостью Сталина в крае, т.е. краевым управлением НКВД, две тысячи сотрудников которого, вполне «механичные» и послушные своему долгу, представляли бы камень преткновения для переворота. Но при наличии в руках заговорщиков ключевой позиции в армии и в особенности в «столичном» гарнизоне края (Сангурский, Калмыков), при наличии нескольких верных заговорщицкому центру людей в самом краевом управлении НКВД, при наличии плана Сангурского по блокированию двух главных зданий НКВД в Хабаровске (об этом плане см. дальше), - задача штурма энкаведистского гнезда могла быть решена успешно.

Оптимистически могли смотреть заговорщики и на проблему овладения положением в крае после торжественного обнародования мятежным Хабаровском Декларации о выходе края из-под власти советского правительства и о переходе всей полноты власти в крае в руки Дальневосточного Комитета Освобождения Родины[7].

Сначала несколько слов о постановке этой проблемы. Насколько стало впоследствии известно, в самом заговорщицком Центре были представлены два взгляда на этот вопрос. Член Центра Дзыза считал, что вообще этой проблемы, то есть, в конечном счете, проблемы превращения края в вооруженный оплот освободительной войны против Кремля, не существует. Он исповедывал теорию «разлившегося революционного моря». Надо, полагал он, пустить только «пал» - и пожар стихийно обнимет весь край, перекинется на соседние с краем территории с тем, чтобы стихийно распространятся дальше, с области на область... Но Дзыза «аполитичный» интендант, погруженный в свои ведомственные занятия и далекий от непосредственного наблюдения жизни, мыслящий «устарелыми категориями», остался со своим взглядом в одиночестве. В Центре возобладала точка зрения других, которые, считаясь с реальным действием автоматизированной государственной машины большевиков, с реальным фактом трагической разобщенности людей, подвластных Кремлю, не верили в теорию «разлившегося революционного моря» и считали опасным для судеб переворота возлагать на нее надежды. Они верили в освободительный вал, который, наростая, будет подвигаться на Запад, к Москве, но который может также, в зависимости от сложившихся условий, оставаться в неподвижности, как крепость, принимая на себя и отражая военные удары Кремля. При этом они не сомневались в том, что дальневосточный мятеж или всякий иной, вызовет во внутренних областях СССР процессы, которые повлекут, выражаясь языком летчиков, серьезное «барахление» государственного мотора сталинизма...

Но этот вал нужно было «поставить», для чего надо было утвердить революционную власть на всей территории края. Для этой же цели заговорщики считали необходимым очертить границы территории переворота и на некоторое время, по возможности, наглухо закрыться в этих границах, или, как тогда еще говорили, запереться в восставшем крае «изнутри на ключ».

Заговорщики придавали «очерченной границе территории переворота» совершенно исключительное значение в смысле психологического влияния на колеблющиеся и «нейтральные» элементы в самом крае. Заговорщики полагали, что достаточно людям прожить один день в сознании положенного рубежа «двух миров», в сознании, что живут они вне непосредственной досягаемости машины принуждения и имеют свободу выбирать, как они проснутся на следующее утро свободными от страха, с чувством своего причастия к делу переворота и с чувством ответственности за это дело. Если у них будет какой-нибудь страх, то только страх вновь оказаться под властью Кремля: никого в Советском Союзе не требуется убеждать в подозрительности, мстительности и кровавой неразборчивости большевистской власти. Но такой страх может только порождать отчаянную решимость и смелость в борьбе.

Наличие «положенного рубежа» должно было бы поставить в очень трудное положение сопротивляющиеся элементы, сильно влияло бы на их психику. Они уже не могли бы чувствовать себя законной властью в крае, подавляющей «противогосударственные элементы». Они почувствовали бы себя сами «элементами», незаконно и воровски действующими в тылу не своей территории.

Я не могу не уклониться здесь несколько в сторону и не отметить, что это предвидение заговорщиков позднее нашло себе подтверждение, правда, в другой обстановке. Речь идет о прошедшей войне. Я знал многих советских солдат и офицеров, политработников, которые из-за страха лишиться соприкосновения со своей свирепой властью рвались выйти из немецкого окружения, ища лазеек и подчас проявляя героические усилия. Но как только на какой-то, скорее психологической, черте, все-таки обусловленной чертой физической, это соприкосновение обрывалось и люди вдруг это сознавали, они умирали и тут же снова рождались, исполненные яростной - если не сказать беззаветной - решимости ... войти снова в соприкосновение с этим режимом, но уже на другой основе: на основе смертельной схватки с ним.

Я также наглядно видел в войну много раз, с волнением наблюдал, как вдруг останавливается в определенной обстановке и в определенный момент чудовищная машина большевистского властвования, становится недействительной и я очень ясно представляю себе, как это будет при перевороте, начавшемся в какой-нибудь части СССР... Еще только вчера, еще только сегодня утром это были полки, дивизии, скрепленные дисциплиной, связанные всеми обручами большевистской системы. Но вот, как бы по какому-то веянию в воздухе, эти стройные полки и дивизии буквально в миг превращаются в беспорядочную толпу. Почему? Кто-то крикнул: «Мы окружены!» или «Теперь конец!». Может быть это крикнул Никто. Все расползается на глазах у начальников. Но никто из начальников со всей их властью, которой у них не отнимали, с оружием, которое у них в руках, уже не может, не в силах крикнуть: «Остановитесь!» Что изменилось? Что-то изменилось... Разбредшиеся группами красноармейцы в присутствии начальников откровенно судят режим и толкуют о том, как перейти в плен; снаряжают «ходоков». Даже уполномоченный Особого Отдела только сдержанно улыбается, слушая страшную крамолу. А ведь еще сегодня утром, еще час назад он каждого из них, не колеблясь, застрелил бы за не оставляющее сомнения предательство. Он и сейчас должен это сделать. Но он уже этого не сделает. Может, но ... не может.

У него, конечно, самый обыкновенный страх. Но красноармейцы, которые давно и всем застращены, - разве не должен был бы удерживать их страх, что слух об окружении может оказаться ложным и что они останутся (и еще остаются!) под старой властью?

Произошло психологическое разжатие. Можно сказать, что произошел психологический переворот, но обусловлен он был внешним фактором. Кто-то сказал: «Там черта!». Может быть, это сказал Никто. Но это было сказано. Воображению предстала черта. Может быть ее не было. Может быть, была. Но они поняли, что это их момент. И они - умерли и тут же вновь родились, - в новом качестве. Страх, который довлел и давил, исчез.

Еще один пример ив того же времени. Однажды я наблюдал как из одной деревни уходила группа командиров, и политработников. Озорная колхозница кричала им вслед: «Передавайте наше с кисточкой товарищу главному в Москве - жареный кочетыг ему в...» - она назвала неудобопроизносимую часть человеческого тела.

Начальники только поникли больше головами и пошли. Откуда это изумляющее бесстрашие колхозницы? Немцы в деревне ведь еще не показались и... покажутся ли? Реальная-то власть над ней, колхозницей, пока что у этих командиров. Она знала, что любой из этих командиров может ее убить, вправе убить, в силах убить. Но еще лучше она знала, что он ее уже не убьет. Любой из этих начальников, знал, что он обязан ее убить, не говоря уже о праве убить, но он также знал, что уже ее не убьет. Я спросил колхозницу, как она не боится? Она ответила, что они уже не придут. Я возразил, что они могли бы убить ее теперь. - «Они уж недивствительные», был ответ. - «Как так недействительные?» - «А так. Они тут нюне не на законной меже».

Фактор межи!..

Но я возвращаюсь к непосредственной теме.

Для того, чтобы справиться со своими внутренними делами, мятежному краю нужно было, прежде всего, иметь время - до того, когда кремлевское правительство бросит крупные силы для подавления переворота. Заговорщики рассчитывали, что такое время - очень короткое - они будут иметь, потому что Кремлю было бы совсем нелегко с расстояния 9 тысяч километров в один миг прыгнуть к границе восставшего края и немедленно повести против него военные действия еще находящимися под его властью частями Красной армии. Как я уже упоминал раньше, в Сибири Кремль не держал сколько-нибудь значительных войск. Мало вероятно, чтобы эти три-четыре дивизии и несколько раскиданных по городам необъятной Сибири военных школ могли быть сорваны со своей сибирской вахты и немедленно поставлены на марш: факт мятежа, несомненно, вызвал бы тотчас же общее напряжение в стране, и правительство едва ли рискнуло бы совершенно оголить от войск ссыльную, концлагерную Сибирь. Для того же, чтобы снарядить карательное войско из внутренних военных округов и переправить его по «кишке» великой транссибирской магистрали хотя бы только в район Байкала, потребовалось бы никак не меньше недели, времени.

Но даже, если бы сибирские дивизии или «мобильные» отряды из внутренних округов поспешили, то где-то в районе знаменитых туннелей Байкала они уткнулись бы в захлопнутые ворота мятежного края. Этими захлопнутыми воротами мог оказаться закрытый для движения транспортов (загороженный или приведенный в негодность) участок пути в тесном проходе между озером Байкал и нависшими над полотном железной дороги скалами, участок, находящийся под огнем горной артиллерии мятежников. Первым посланцам Кремля не оставалось бы ничего иного, как выгружаться и штурмовать непролазную тайгу, скалы и кручи Байкала, преодолевать Яблоновый хребет, прежде чем выйти в затаившуюся неизвестность мятежной территории.

Возможно, конечно, что Ворошилов мог бы решиться прыгнуть на плечи восставшего края парашютными частями, серьезно рискуя при этом оказаться в положении подарившего ценное подкрепление мятежникам: ни у Ворошилова, ни у заговорщиков никогда не могло быть никакого сомнения относительно «оклада внутренних чувств» у парашютистов ли, пехотинцев ли, или даже солдат внутренних войск НКВД ... Но и в таком случае, если бы сброшенные парашютные части еще оставались во власти своего «машинного» долга, потушить мятеж они не были бы в состоянии. Они могли осложнить задачу овладения заговорщиками положением в крае, «оккупировав» ограниченные куски территории края и создав обстановку неразберихи, чересполосицы, партизанской войны. Но восстановить утраченное Кремлем положение в крае, при уже начавшейся «игре сил» с участием армии, а главное при том условии, что заговорщики с самого начала переворота имели бы в своем распоряжении известное количество «присягнувших» им войск, - это было бы им не по силам. В конце концов в отношении этих «подавителей» перед штабам переворота стояла бы та же самая задача, что и в отношении некоторых своих «трудных» частей: им нужно было помочь разделаться со своим командованием или же разбежаться, следуя на сборные пункты, указанные штабом переворота.

Главный, однако, расчет, заговорщиков был на одновременное выступление с Дальневосточным краем нескольких других окраин, причем, по всем данным, скорее всего одновременно с дальневосточниками выступили бы северокавказцы. В таком случае Кремль в своем стремлении подавить мятежи, вспыхнувшие, как по сигналу, в нескольких или хотя только в двух местах, должен был бы испытывать понятные затруднения. Тем временем мятежники спешили бы справиться со своими внутренними делами, т.е. утверждали бы свою революционную власть и проводили бы неотложные реорганизации, в предвидении скорой и смертельной «большой войны» с Кремлем.

Что касается различных сторон задачи овладения положением в крае, как они рисовались заговорщикам, то коренным вопросом был, конечно, вопрос «завоевания» армии. На этом пути могли быть различные осложнения.

У заговорщиков не было больших опасений, что армия просто-напросто разбежится, что было бы катастрофой для дела. Бежать, собственно, было некуда: бойцы Дальневосточной армии были набраны со всех концов страны. (Это общее правило советского командования, что бойцы для прохождения службы отсылаются как можно дальше от своего дома. Исключением являются только некоторые нац. части - например, Бурятский нацкавполк, - квартирующие у себя «дома»). Бежать за тысячи километров домой при прерванном железнодорожном сообщении, по таежной и безлюдной местности - вряд ли кому-нибудь могла притти такая мысль. Да и что ожидало бы «дома»? Домой бы они, все равно не попали, а попали бы на территорию Сталина. В худшем случае их, как подозрительных, послали бы на фильтрацию в НКВД и дальше - в концлагери. В лучшем случае - поставили бы воевать с той стороны. На самой территории края бежать можно было только в тайгу, обрекая себя на холод, голод и смерть. При всем том, советские бойцы привыкли жаться друг к другу, считая, что отвечать за все, что случится, целой частью легче, чем в одиночку.

Части, в командовании которых у заговорщиков были свои люди, вероятно, очень скоро привели бы себя в порядок и встали под знамя революционного комитета освобождения. Командованию этих частей пришлось бы иметь дело с двумя категориями «внутреннего» противника: «людьми долга» и «людьми усердия».

«Люди долга» - это, конечно, особисты, чиновники НКВД в армии. В каждом полку - один уполномоченный Особого отдела. Особый отдел дивизии насчитывает ее больше 6-8 ответственных сотрудников. В ночь переворота все эти особисты были бы взяты комендантским взводом по приказу командира дивизии (корпуса) и изолированы в надлежащем месте. Это произошло бы еще до объявления о перевороте. Командир дивизии, по советским законам, не обязан мотивировать перед подчиненными свои приказы и доказывать их законность; он только отвечает за свои действия перед вышестоящим начальником. Правда, в уставе советской армии есть параграф, обязывающий военнослужащих к «неисполнению преступных приказов». Но комиссариатом обороны никогда не было дано войскам «толкования», что понимать под преступным приказом.[8] В уставе говорится только, что, если получивший приказ полагает его преступным, он должен сообщить о своей догадке следующему по чину начальнику и действовать так, как последний прикажет, не отвечая за последствия. Этот параграф устава был сформулирован в то время, когда большевистская власть, не доверяя низам, очень доверяла своим верхам, верила в иерархическую лестницу по принципу: чем выше человек по должности, тем он надежнее. При этом - чем выше командир, тем очевиднее, что он - член партии, верное лицо. О могущем быть подполье в ВКП(б) властелинам тогда еще и в голову не приходило...

Возможно, конечно, что надо было предвидеть и тот маловероятный случай, что командир комендантского взвода мог бы усумниться в законности приказа об аресте именно особистов, хотя он вовсе не обязан знать ни должностного, ни какого другого положения подлежащих аресту по приказу. Но приказ мог быть отдан начальником штаба, а командир дивизии только бы подтвердил его.

Учитывало заговорщицкое командование и заботы, которые могли ему доставить «люди усердия». Советские «люди усердия» по побудительным причинам их активизма, делятся на  множество категорий. Реальную опасность представлял бы известный тип активиста, обуреваемого тоской о славе и власти. Кремлевская поощрительная система и политика головокружительных выдвижений «за услуги, оказанные партии и правительству», всегда оставляет у этого сорта людей надежду однажды подняться «из грязи в князи». Эта надежда владеет всем существом этих людей, не оставляя места для размышлений о переменчивости и капризности советской фортуны. Нашлись бы несомненно политработники (являющиеся отчасти также «людьми долга»), командиры и, вероятно, даже солдаты, которые восприняли бы переворот только как наступивший, наконец, подходящий случай обратить на себя милостивое внимание Кремлевского распределителя «хлебных» мест, постов, рангов, орденских книжек и грамот о знатности. Заговорщицкое командование вполне должно было считаться с возможностью контрвыступления, хотя бы и разрозненного, людей, по преподанному Кремлем образцу действия «классово-сознательного советского воина».

С этими активистами заговорщицкое командование поступило бы точно так же, как и с особистами: оно их apecтoвало бы и изолировало в надлежащем месте еще до часа объявления о перевороте. Но для этого оно должно было знать заранее, от кого персонально можно ждать ретивости в защите сталинского режима. «Узнавать» этих активистов по внешнему признаку советской активности - было бы предприятие, в значительной степени пустое.

Самая большая трагедия заговорщицкой организации - невозможность, в реальных условиях сталинского режима, иметь разветвленную и многочисленную организацию. Но кругу заговорщиков, который по необходимости может быть только узким, ничто не мешает заблаговременно вести самое пристальное и доскональное изучение подчиненных им людей, в своих заговорщицких целях: начальнику гарнизона - в своем гарнизоне, командиру дивизии - в своей дивизии, командиру корпуса - в корпусе. Материал этого изучения сыграл бы исключительную роль в момент переворота: заговорщицкое командование более или менее точно знало бы как тех, от кого можно ожидать сопротивления, так и тех, кто, по объявлении о перевороте, может немедленно составить кадр, гвардию штаба переворота. Любопытно, что при аресте комбрига Круглова у него были найдены три списка имен. В одном из них начальник Особого отдела укрепленного района без особого удивления прочитал фамилии многих «опекаемых» им бойцов и командиров. Но в нем были также имена некоторых отменных активистов ведомства Шулыги (начальник политотдела) и даже нескольких, кажется, только двух, секретных осведомителей Особого отдела, имена которых начальник Особого отдела прочитал уже с некоторым удивлением. По результатам какого-то своего наблюдения, заговорщик Круглов на них явно рассчитывал...

Другой список открывался фамилией зам. начальника политотдела укрепрайона. Третий список задал энкаведистам головоломку, так как людей, имена которых значились в этом списке, не было в частях укрепрайона. Лишь спустя некоторое время докопались, что третьим списком Круглов «залез» к своему соседу, комдиву Андрею Кирилловичу Смирнову, командиру 12-ой стрелковой дивизии. Здесь можно отметить два факта: комдив А.К. Смирнов оказался в числе немногих лиц из высшего комсостава, которых не задела чистка 1937-1938 г.г. (его заместитель по политической части, дивизионный комиссар Мальцев, напротив, был изъят одним из первых во вторую волну чистки, - по слухам, распространившимся тогда, именно Мальцев, располагавший, как комиссар и начальник политотдела, большими возможностями и средствами «политизучения» людей, изготовлял и корректировал для Круглова таинственный список по 12-ой дивизии).

Так что, при подобной постановке дела, заговорщицкое командование одной предупредительной мерой в ночь переворота обезопасило бы себя от возможного контрвыступления сталинских карьеристов, смутьянов и особенно беспросветных роботов. Для изолирования «людей усердия» не требовалось бы даже продумывать технику арестов и посылать в части комендантский взвод. Было бы просто приказано таким-то военнослужащим явиться в назначенное место и в назначенный час. Все-таки элементарно, что командир дивизии вправе вызывать к себе своих подчиненных в любое время дня и ночи, решительно никого не спрашиваясь и решительно никому не отдавая отчета в цели вызова...

Точно таким же образом в тот же час, но в другое место командиром дивизии были бы вызваны чины командного и рядового состава, на которые имелся расчет, как на надежду и кадр переворота. Они первые узнали бы о перевороте и быстро были бы отосланы в свои части с соответствующими полномочиями и планом действия.

Я слышал, что утро дня переворота в частях и соединениях началось бы с ... парада. Не знаю, были ли у заговорщиков столь подробные планы, но вижу большое психологическое значение этого парада свободы, который сделал бы больше, чем десяток митингов и миллион прокламаций: маршируя под знаменем свободы, люди немедленно ощутили бы по новому «чувство локтя», чувство связавшей их воедино ответственности за дело переворота, не говоря уже о том, что ничто не было бы в состоянии так быстро и основательно развеять в населении неверие в реальность и успех переворота, как это наглядное «удостоверение вооруженной революции».

Печать психологического расчета лежала бы и на последовавших немедленно неотложных реорганизациях. Заговорщики, например, считали необходимым произвести перемещения командного состава во избежание возможных счетов из-за личных обид. Институт комиссаров, политработников и политорганов подлежал упразднению, и партийные организации - роспуску. Тотчас же был бы создан институт офицеров по просвещению, преимущественно из солдат-одногодичников (лица со средним и высшим образованием).

По расчету, с которым я в свое время был познакомлен и который не показался мне нереальным, уже за шесть часов до исхода первых суток, каждая дивизия могла бы сформировать один сборный полк отборных добровольцев и отправить его к западной границе края; возможно, что эти полки, в зависимости от совокупности благоприятствующих условий, тотчас же, эшелон за эшелоном, проследовали бы дальше, упреждая Сталина.

До сих пор речь шла о соединениях и частях, возглавляемых заговорщицким командованием. Но Дальневосточному Центру пришлось бы также решать проблему частей, командование которых, не будучи причастны к организации, имело бы свободу выбора.

Надо здесь заметить, что очень значительная, если не большая, часть войск ОКДВА квартировала не в городах, а в таежных и полевых условиях. Например, 26-ой стрелковый корпус стоял в глухой местности в районе Гродеково, занимая своими частями территорию в несколько десятков квадратных километров. И таких таежных и полевых гарнизонов было немало.

Даже при самых радужных и обоснованных надеждах на благоприятное восприятие переворота в войсках, заговорщицкий Центр не мог не считаться с возможностью того, что могли найтись командиры и комиссары отдельных частей и соединений, которые остались бы при старом «выборе», не подчинились бы приказу Комитета Освобождения и стали бы ловить, как руководство для действия, радио-приказы Кремля.

Это обстоятельство, конечно, осложнило бы работу по скорейшему собиранию края в единый кулак перед лицом неотвратимого похода Кремля на подавление мятежа. Но в безнадежном положении очень скоро могли бы оказаться сами сталинские сопротивленцы, главным образом по той причине, что не смогли бы в новой обстановке долго удерживать в своем подчинении подразделения и части.

Невероятно, чтобы эти боящиеся Сталина командиры и комиссары могли образовать своими частями, разрозненными и отделенными друг от друга десятками, а подчас может быть и сотнями километров, фронт против революционных войск. Очевиднее всего, что приневоленные ими к сопротивлению части остались бы только «островами», с задачей от Кремля - создать и поддерживать в крае запутанную, деморализующую обстановку, до выступления Ворошилова с крупными силами на подавление переворота.

Заговорщицкий Центр, как я знаю, не желал открывать против таких частей военных действий - из-за нежелания кровопролития. Хотя всякое их движение к расширению «контролируемой» ими территории, было бы, конечно, пресечено. Центр считал, что нужно только дать бойцам этих частей убедительное и наглядное «удостоверение» масштаба, мощи революционного переворота, - как последует отклик в виде ли переворота в этих частях и устранения сталинского командования или в виде наступившего развала. Об одном интересном плане применения заговорщиками - в подобном случае - психологического оружия мне рассказывали. Заговорщицкий Центр предполагал бомбардировать такие части крупным соединением бомбардировщиков. Указывалось даже, что для этой цели предназначалась авиадивизия комдива Горбунова, стоявшая в шести километрах от Хабаровска. (Эта авиадивизия, переброшенная сюда в 1933 году с известной подмосковной авиабазы Монино, славилась блестящими летчиками, «чрезвычайными происшествиями» и «перманентно-низким уровнем политико-морального состояния личного состава» - по терминологии политсводок).

Бомбардировка эта тридцатью или сорока бомбардировщиками одновременно была бы, конечно, только символической, и на головы бойцов падали бы не бомбы, а тысячи листовок с призывом к сынам народа кончать со своим, «празднующим труса перед Сталиным», командованием или уходить и направляться на «сборные пункты свободы», указанные Комитетом Освобождения». Это реяла бы в воздухе сама торжествующая мощь революции.

Результат, может быть, был бы не так далек от ожидаемого.

Так обстояло дело с главной задачей - привлечения на сторону переворота армии. Незачем говорить, что при успешном ходе этой работы проблема преодоления могущего быть сопротивления правительственного административного аппарата областей и районов уже не могла бы казаться сколько-нибудь сложной. Даже в таком крупном центре сосредоточения партийного чиновничества, как Владивосток, достаточно было бы одной роты солдат дивизии Фирсова (Первая или Тихоокеанская дивизия), чтобы разогнать обком и горком, скопища механических партийцев и даже такую вооруженную силу, как второй по величине после хабаровского Областной отдел НКВД.

Но, как мне уже не один раз приходилось писать в нашей печати, заговорщицкий Центр имел свою особую политику в вопросе о «служилом сословии» сталинского государства, политику, основанную на знании двойственного, ложного положения советского чиновничества. Целью этой политики было вырвать это оружие из рук кремлевского правительства - иными словами, вырвать это чиновничество из его двойственного ложного положения. В соответствии с этой целью заговорщицкая организация стояла на позиции отрицания мести, на позиции отрицания дискриминации по признаку принадлежности к официальным институтам большевистской государственности, состояния на правительственной службе (как известно, всякая служба в СССР - правительственная). Было бы, вероятно, странно, если бы заговорщики, сами состоявшие на крупных постах у правительства, стояли бы на какой-нибудь другой позиции.

В моих бумагах сохранилась запись, сделанная сравнительно давно. Мне в свое время подробно пересказывали один «документ» заговорщиков - будто бы существовавшее в письменном виде «кредо революции» именно по вопросу об отношении к чинам правительственной администрации во всех областях государственного, партийного, военного управления, а также к работникам так называемых общественных организаций. В духе этого «кредо» заговорщики намеревались выступить с особой декларацией в момент переворота. Я привожу эту запись ниже, сохраняя форму изложения о первого лица, т.е. от авторов «кредо»:

«Из прошлых внешних отношений кого бы то ни было со сталинизмом мы не можем делать себе жупела. Менее, чем кто-либо другой, можем делать это мы, сами по своему положению на службе у Сталина знающие, что такое маска и знающие также и то, что маска есть только маска. Более того, знающие, что весь СССР трагически вынужденно - страна масок...

Мы не можем судить людей не только по словам, но и - в подавляющем большинстве случаев - по делам их в сталинское лихолетье. Не потому, что на службе у Сталина не обретаются прохвосты, дураки, садисты, хулиганы (их у него на службе как раз много), но принципиально по сталинской несвободе для всех, по сталинскому принуждению всех. «Общественное» усердие советского человека знает много побудительных причин: не все они, однако, в самом человеке. Не всякое человеческое старание, которое объективно содействует злу сталинизма, - преступно, а если преступно, то заслуживает понимающего отношения: например, естественное стремление молодого человека найти выход и применение своим талантам - техническим, военным, литературным...

Мы не можем судить людей по чинам их в сталинское правление, принципиально потому, что сталинизм - всеобщее рабство.

Мы не можем устраивать разбирательств и чистилищ по признаку «соучастия в преступлении», потому что это завело бы нас в непролазный тупик. Сталинское всеобщее принуждение ко лжи (ко лжи всякой и во всех формах!) как раз главной целью и имеет впутать как можно больше людей в так называемый активный слой, хотя бы только с показной стороны, и, таким образом, запугать их, на случай переворота, войны и прочего такого перспективой ответственности по «соучастию в преступлении». Если бы мы, после переворота взялись бы за это дело, то переустройство жизни, помимо прочих грозных следствий, рисковало бы утонуть в грязной и бесконечной реке тяжб и доносов: уж каждый имеет припомнить другому его «советчину», в большом или малом - все равно!

Нам остается признать сталинские времена - коммунистические времена, в более широком смысле - как наказание, как стихийное бедствие, как навождение и кошмар, проклясть их и забыть.

...Мы не можем также делать себе жупела и из всякого, без разбору, института сталинской государственности и быть одержимы манией разрушительства...»

Нарочно ли упрощали заговорщики проблему или же она была упрощена при передаче из вторых уст - знать трудно. Но упрощенчество, тут, конечно, налицо. С точкой зрения «кредо» полностью трудно согласиться. Сталинизм - всеобщее принуждение, да. Но... Вышинский (и другие инквизиторы), Оренбург (и прочие эренбурги), Мехлис (и мехлисы), Шкирятов (и шкирятовы), колымские полковники Гаранины - это то же все-таки факт. Может ли закон революции о недискриминации распространяться на эту породу «принужденных системой»? Очевидно, не может. Будут суды по реабилитации. Будут и народные трибуналы возмездия.

Тем не менее, в общей постановке вопроса, авторы «кредо» стояли, по-видимому, на реалистической основе ... Невозможно сомневаться, что эта тактика (которая не была только тактикой) отняла бы у правительственной машины, в очень большой степени, ее силу сопротивления перевороту.

Мне не приходилось слышать, ставили ли перед собой заговорщики вопрос о том, сколь популярна была бы такая тактика у населения. Но на одном факте более позднего времени, в какой-то мере отвечающем на этот вопрос, я должен буду остановиться.

Остался и недостаточно замеченным и вовсе неизученным один факт прошедшей войны. Факт этот состоит в том, что на обширном пространстве СССР, занятом немцами, во-первых, не было вообще никакой «междуусобной», «классовой», «сословной» резни в населении; не было даже и «мутной реки тяжб и доносов», возникновения которой опасалось заговорщицкое подполье Тухачевокого-Крутова; во-вторых, не было никаких стихийных массовых расправ населения над представителями только что рухнувшей на этой территории советской государственности; я достаточно, изучал этот вопрос, но я не знаю и даже отдельных фактов индивидуальной мести.

Что было?

Говорят, были какие-то кровавые импровизации, организованные штабом Каминского (т.е. «новой властью») в «контролируемых» последним районах Орловской области. Была, в других местах, инициатива русских сотрудников СД, решительно не отличавшихся «благородной жаждой мести», часто устраивавших охоту за очень сомнительными - если не сказать, анекдотическими - советскими активистами и по совсем прозаическому «движению души»: грабеж. Была резня на Украине, но она не имела никакого подобия «народного возмездия слугам большевистского режима». Резня эта, как уже много раз говорилось в нашей печати, целиком была делом рук пришельцев - галицийских «культуртрегеров», «объединителей» незалежной Украины. Жертвами этой резни чаще всего делались простые и добрые люди Украины, не проявлявшие энтузиазма по поводу шовинистической, людоедской теории галицийского обоза Гитлера, русские антибольшевики и евреи.

Итак «линия» поведения населения в момент безвластия не доставила никому зрелища «потоков крови» и «кровавого хаоса».

Конечно, эта выдержка населения никак не объясняется недостаткам у него ненависти к большевизму, к коммунистическому строю, к диктаторской правящей верхушке, к «породе вьппинских, мехлисов, шкирятовых, эренбургов. Эта непримиримая ненависть и - что еще важнее - жажда народом свободы, стремление народа добыть свободу были доказаны полно, красноречиво и убедительно в другом.

Конечно, не объясняется эта выдержка населения и «немецкими вожжами». Никаких «немецких вожжей» не было - речь идет о первых месяцах войны! В этот период немцы, головокружительно быстро продвигавшиеся вперед, если вообще имели какую-либо палитику по рассматриваемому вопросу, то она может быть выражена одним словом, и как раз словом приглашения: «Бей!» (стоит вспомнить пресловутую листовку: «Бей жида-политрука..!» - из серии политического убожества «освободителей»).

Главное же, населенные пункты - даже крупные города - через которые прошла немецкая армия, многие недели, в сущности, были предоставлены самим себе - гебитскомиссары, зондерфюреры, полиция и «суды» появились позднее. Так что никакого сдерживающего влияния на население немцы и не могли в это время оказать.

И, конечно, не из-за страха, что большевики могут еще вернуться, население «пожалело» оставшихся на месте представителей советского управленческого аппарата. От факта никуда не уйдешь - население во многих и многих местах встречало идущую «Европу-избавительницу» цветами и хлебом-солью. Это мало похоже на страх перед возможным возвращением большевиков. В оккупированной немцами чести Ленинградской области, на Псковщине, на новгородских землях (я не изучал, как обстояло дело в других областях) крестьяне немедленно разломали колхозы и очень скоро, очень дружно, очень согласно, без присутствия какой-либо власти (ваших анархистов, я думаю, это должно привести в полный восторг), «вечевым» порядком, без тяжбы, без «мутной реки доносов» разобрались; кому что нужно взять, и - мирно возвратились к единоличному хозяйствованию... Где тут страх перед возможным возвращением террористического большевизма?

Во всяком случае, какой мог быть страх перед возвращением большевиков у той значительной части населения, которая уже тогда решила, что под большевиками не бывать и которая впоследствии, при подходе возвращающейся советской армии, потянулась длинной вереницей на запад, от победителя в обреченную землю побежденного?. Зачем они не погрузились в нирванну сладкой мести?

Сложная и ответственная задача - разбираться в народной психологии, в народном чувстве. Играли тут, несомненно, свою роль русская незлопамятность, русское всепрощение. Но главное было - в чрезвычайной сложности и запутанности вопроса: кто виноват? Сталинизм всячески стремился осложнить и запутать в народном сознании этот вопрос, и он в этом преуспел. Уже с начала «эры» сталинизма размножилась категория лже-активистов, горе-активистов, активистов поневоле. В конце тридцатых годов, особенно в результате тотальной чистки, народного сознания коснулось великое смущение: чувство ложного положения многочисленного советского чиновничества и даже сановничества передавалось многим. Люди увидели маски, много масок в самой коммунистической партии. Люди раскусили хитросплетение, тайну кремлевской механики, властвования; секрет всепорабощения... Стало не легко, хотя бы и мысленно, поднять камень и бросить в любого без разбору «человека с портфелем».

В конечном итоге, это обстоятельство не затрудняет, а облегчает задачу революции, приближает ее сроки: в стране вызревает атмосфера взаимопонимания всех оппозиционных сил, общей психологической подготовленности к приятию переворота, доверия к революции, откуда бы - из какого «сословного» этажа - не прогремел ее первый гром. Дело уже и сейчас в значительной степени остается только за «громом»... И в конечном счете, это обстоятельство может явиться великим благом грядущей революции: революция пройдет к своей цели, минуя пучину кровавого хаоса. Исповедующий, что из малой крови революции может родиться только новая диктатура, по-моему - вампир. Прорицатели всяких ужасов междуусобицы и разгула ножа в России, после падения большевизма - просто подрабатывают на воображении чувствительных дам. Никакого разгула ножа не будет. Будут, возможно, военные действия, если революции первоначально суждено зажечься только на части территории страны. Никакие ученые социологи и даже всезнающие марксисты не будут в состоянии объяснить «классовую» расстановку сил в этой войне. Эта война окончится скоро. Восторжествует строй свободы и человечности. Без прилагательных: счастливый, лучезарный и т.д. Ибо с утопиями в русском народе кончено!

Таким образом, явления последней войны показали, что заговорщики, вероятно, могли не без основания рассчитывать, что их политика по вопросу «служилых людей» советского механизма встретит понимающее отношение населения.

...«Осторожное» отношение к институтам советской государственности, с которым мы встречаемся в заговорщицком «кредо», имело не принципиальное значение, а лишь практическое. Это был вопрос времени. Неотвратимость войны с Кремлем удерживала заговорщиков от «планов» слишком быстрой ломки и коренной переделки структуры управленческого аппарата. Тем не менее, мне стали известны, по крайней мере, три вопроса, по которым Комитет Освобождения принял бы немедленно радикальные решения:

1. Концлагери сами по себе кончаются немедленно. Стража, которая препятствовала бы уходу заключенных из лагеря, должна была быть удалена силой воинских частей. Комитет Освобождения считался с фактом появления на территории края на свободе опасных уголовных преступников-рецидивистов, но считая абсолютно исключенным задерживать каких бы то ни было людей в лагере и устраивать разборы, сортировку на политических и уголовных и т.д.

Это было бы политической ошибкой. При всем том, такое разбирательство - физически было бы совершенно невозможно (изучить миллионы «судебных дел», если бы таковые были, но их не было бы: с осужденным в концлагерь следует только «статья») и оно не дало бы ровно ничего: кто стал бы принимать за чистую монету бумаги советского «Шемякина суда» или энкаведистских троек? Кроме того, самые настоящие профессиональные «урки» и убийцы (не говоря уже о случайных «ворах») могли не без основания заявить, что «урками» и убийцами их сделала советская власть, и во многих случаях было бы трудно на это возразить. И еще: огромная масса заключенных, как известно, сидит в концлагере только за «то», что Кремлю потребовалась даровая рабочая сила, человеческие кости и кровь в фундамент новостроек коммунизма. При этом обстоятельстве было бы и юридически и морально неоправданно устраивать какие бы то ни было разбирательства.

Полностью не вмешиваясь в выбор заключенными решения о немедленном уходе из места бывшего концлагеря, Комитет Освобождения обратился бы к тем, кто с ним согласился бы, с просьбой оставаться некоторое время на месте на правах свободного общежития, - до организации перевозки в больницы, госпитали и дома отдыха, до открытия в б. лагерях бюро предложения труда предприятиями и учреждениями края и до открытия пунктов записи добровольцев в Освободительную армию.

В малозаселенном и малозастроенном крае, при тесноте в городах, задача размещения на отдых, на лечение, на работу и на жительство миллионов новых людей была бы совсем нелегкой, и от бывших узников понадобилось бы понимающее отношение к просьбе Комитета Освобождения о некоторой доле терпения. Повалить домой б. заключенные не могли бы никак, потому что их дом, был бы еще «там», у Сталина.

2. Все наблюдающие, следственные и карательные органы НКВД ликвидируются. Войска пограничной охраны остаются на месте и несут свои функции. Войска внутренней охраны преобразуются в обычные армейские части. Милиция остается на охране порядка. По возможности, быстро разрабатывается и вводится в действие акт о правах личности и временное уложение о новом суде и прокуратуре.

3. Все комитеты большевистской партии, начиная с краевого, закрываются и все партийные организации распускаются. Равно относится это и к комсомолу. Все другие общественные, культурные, кооперативные, профессиональные, спортивные, научные и другие организации - впервые свободным обсуждением и голосованием - сами решат вопрос дальнейшего существования и направления деятельности, при полном праве любого не считать себя больше членом той или иной организации.

Что касается управления местными делами края, то, по плану заговорщиков, оно осталась бы временно, под контролем Комитета Освобождения, за краевым исполнительным комитетом с его отделами: земельным, просвещения, здравоохранения, промышленности, торговли, финансов и прочими. Эти же органы управления и местной власти остались бы пока и в областях и районах. Заговорщики допускали, что чрезвычайное положение края, как края воюющего, может не помешать скорому проведению новых, свободных выборов органов местной власти на «низу» - в сельских местностях и, возможно, в городах. Но выборы «краевого правительства» оставались «пробелом» в планах заговорщиков.

Одно крупное военное лицо, весьма покладистое и, по моему убеждению, знавшее многое из «веяний» революционного подполья, в беседе как раз на эту тему «остающегося управлять крайисполкома», говорило мне:

- Я вижу скептическую усмешку на вашем лице. Мой друг, дело не в том, что кто-то хочет непременно сохранить старые меха и лишь влить в них новое вино. Будет и неизбежная радикальная ломка старых форм (всегда все же разборчивая), будет и рождение новых форм - по освобождении всей территории России. Но не нужно слишком предубедительно относиться к тому, что - вот, крайисполком. Это - аппарат. Всего лишь аппарат. Как всякий аппарат, он может служить злу, но может служить добру; может служить политике насилия над крестьянами, но может служить политике охраны крестьян от насилия. Дело - в политике. Вы не согласны? Но что вы хотели бы от них? (Я понял: от заговорщиков). Что вы предложили бы им иное? Что-бы они пустили судьбу переворота по волнам разыгравшихся политических страстей групп и группочек? Чтобы они сломали готовый аппарат и на обломках его устроили избирательную грызню - мой собеседник употребил именно это словечко - вылупившихся из переворота молодых партий и партиек? Не думаете ли вы, что при таком «пире демократии» в восставшем крае Сталин смял бы восстание, как яичную скорлупу?..