Одна черта была общей для дальневосточных заговорщиков: все они окопались на Дальнем Востоке давно и сидели на своих дальневосточных постах по многу лет, до самого раскрытия заговора и арестов. (Только Таиров и Тарханов незадолго до их ареста были переведены с Дальнего Востока). Я не знаю ни одного из них, который бы провел на дальневосточной службе менее пяти лет. Естественно, что за это долгое время, повседневно общаясь по службе и часто встречаясь на семейных вечеринках краевой знати, они успели хорошо друг с другом перезнакомиться и сблизиться.

Еще до раскрытия заговора стабильность дальневосточной руководящей верхушки бросалась в глаза и вызывала различные толки: всем была известна практика Кремля (сохранившаяся и поныне) - перманентно перекидывать руководящих работников, не давать им - по официальной терминологии - «засиживаться» на одном месте, «плесневеть, хозяйственно обрастать, обволакиваться семейственностью». Самым ходячим объяснением стабильности дальневосточного руководящего состава было то, что Кремль вынужден мириться с отступлением от собственной линии и делать исключение для Дальнего Востока ввиду постоянно напряженных отношений с Японией: в этих условиях вверять пограничный край и его войско текучему составу руководителей все-таки было бы неразумно. Очевидно, что так оно и было. Но так же очевидно, что за устойчивое положение дальневосточного кадра немало ратовал перед Кремлем ответственный за Дальний Восток член Оргбюро Гамарник...

Второй общей чертой многих дальневосточных подпольщиков была туманность их жизненных и политических биографий. Блюхер, сам прослывший загадкой в собственной стране и заграницей, любил окружать себя таинственными людьми. Даже на партийных чистках эти люди как-то ухитрялись ничего не сказать о своем происхождении и жизненном пути...

Крутов. По странной игре судьбы, возглавитель антисталинского заговора дальневосточников внешностью был похож на... Сталина. Дальневосточные чиновники так между собой и говорили: доложить этот вопрос Сталину; под Сталиным подразумевался Крутов.

Конечно, это было совершенно относительное сходство. Крутов, которому было лет 45, был высок ростом, жердевиден, длиннорук, имел светлое, открытое лицо. Но... был по грузински черноволос, носил сталинскую прическу, сталинские усы, одевался под Сталина: полувоенная фуражка, длинная, пепельного цвета шинель, сапоги и гимнастерка с подшитым белым воротничком.

Трудно узнать, умышленно ли рядился Крутов, в двойника кремлевского владыки. После раскрытия заговора досужие умы усматривали в сходстве Крутова со Сталиным чуть ли не целую заговорщицкую стратегию. По одной версии, не лишенной интереса, похожесть Крутова на Сталина должна была сослужить заговорщикам службу в момент переворота. Действительно, план дальневосточного переворота включал в себя, как средство обезвреживания НКВД, один элемент мистификации, но несколько или пожалуй совсем иного рода...

Не знаю точно, когда Крутов вступил на свой пост начальника края. В 1932 году он там уже был. Очень возможно, что Крутов принял край из рук б. председателя Дальневосточного губисполкома Гамарника. В таком случае знакомство этих двух заговорщиков давнишнее...

Прошлое Крутова мало известно. До назначения на Дальний Восток, он работал в аппарате ЦК ВКПб) в Москве, а еще раньше - в ОГПУ, если память мне не изменяет, в экономическом его отделе.

Человек недюжинного ума, властный, но недостаточно интеллигентный, хотя и отнюдь не грубый, а скорее мягкий в обращении, Крутов, несмотря на славу и единовластие Блюхера, имел собственный вес и популярность в крае. Не многие председатели исполкомов имели билет члена ЦК. К Крутову прислушивался Кремль: он был главным докладчиком по Дальнему Востоку на съездах в Москве.

Может быть, по долголетней привычке аппаратного работника ОГПУ и ЦК, Крутов и на посту председателя краевого исполкома не часто показывался на людях, руководя краем из своего кабинета в модерном Доме Советов, на улице Карла Маркса. Между прочим, в этом же доме помещался крайком. Комендант Дома Советов был подчинен непосредственно Крутову. Рядом с кабинетом Крутова находился конференц-зал президиума крайисполкома, в котором в ночь переворота, по плану заговорщиков, должны были быть собраны на заседание и не выпущены те краевые работники, которые не были причастны к «делу».

Крутов подчеркнуто сторонился армии и никогда, даже и в приезды Гамарника, останавливавшегося в апартаментах Военного Совета, не бывал в штабе армии. Возможно, что это был элемент заговорщицкой тактики.

Сангурский. Всем было известно, что чисто военной стороной в армии Блюхера, да и самим Блюхером в известном смысле, руководит «японец» - так прозывался в войсках Сангурский. Сангурский был одной из таинственных личностей, в бесчисленности окружавших «царя Сибири». Биографию Сангурского в точности никто не знал. Лишь однажды, в интимном собрании чинов штаба, Блюхер, вспоминая былые походы, рассказал, как в гражданскую войну на Урале в критическую для штаба Блюхера минуту ему на выручку пришел с гор со своим отрядом «маленький азиат» Миша Сангурский. С того времени, надо полагать, и началась дружба двух этих людей.

В облике Сангурского, действительно, было что-то «японское» и уж конечно - карликовый его рост, из-за которого с начштармом происходило множество смешных курьезов. По моей прикидке, в нем никак не могло быть больше 152 сантиметров. Невольную улыбку вызывал вид Сангурского, когда он изредка прогуливался по обычно пустынной улице Серышева, перед зданием штаба армии, со своей женой, красивой шатенкой: жена была головы на три выше своего сановного супруга... В висках Сангурского серебрилась седина. На маленьком, слегка удивленном личике его большие на выкате карие глаза таили ум и глубоко упрятанное презрение. Сангурский был военный с головы до ног, и в старое время с него можно было писать портрет армейского офицера, а в новое - в нем олицетворялось одиозное понятие «военспец», хотя, конечно, он был членом партии, совершенно беспартийным, впрочем, по его безразличию к так называемой общественной жизни и политработе.

Педантичность Сангурского вошла в войсках в поговорку, и его служебный кабинет в штабе армии, перед входом на половину Военного Совета, в котором стол был всегда чист от всяких бумаг, слыл притчей во языцех. Блюхер, человек очень неорганизованный, стол которого ломился под тяжестью бумажных залежей и который с самым незначительным посетителем мог разговаривать часами, забыв обо всем на свете, всегда советывал подчиненным брать пример не с него, а с Михаила Васильевича, безмерно им обожаемого.

Сангурский изъяснялся образцовым литературным языком и был редкого дарования оратором точного слова: как бы нарочитым баском, важно надув губы, не говорил, а печатал. Стенограммы его публичных речей ни им, ни кем другим никогда не правились, и редакторы отсылали их прямо в набор. При этом был он очень остроумен. Взрывы смеха раздавались в зале собрания в то время, как виновник веселья сохранял невозмутимое лицо.

В маленьком этом человечке угадывалась цельная, независимая натура. Где бы он ни выступал - среда ли чинов штаба, на партийных ли собраниях (на которых, кстати, Сангурский, пользуясь своим высоким положением, появлялся чрезвычайно редко) или на совещаниях политсостава, - он говорил только на свои узко профессиональные, военные темы или по вопросам, имеющим непосредственное касательство к его должности, и определенно избегал политических речей. Мне не запомнилась ни одна речь Сайтурского, в которой бы он, по общей в СССР для всех повинности, славословил ражим или кадил вождям. Тонкий дипломат, Сангурский, конечно, не делал из своей аполитичности демонстрации, вызова; он просто умел как-то очень ловко и незаметно для аудитории обойти политику.

Незаметно для аудитории... Но кем нужно подозрительная узость его тематики, не оставлявшая место для обязательного в устах каждого члена партии (и не только члена партии!) советского «символа веры», разумеется, замечена была давно. От обвинений в аполитичности, гнилом нейтралитете, беспартийном делячестве и прочих смертных грехах советского коммуниста и просто советского человека его загораживала одетая в толщу бесчисленных орденов грудь его обожателя Блюхера...

В начале тридцатых годов, если не ошибаюсь - в 1933 году, Сангурский с советской военной миссией ездил заграницу. Не могу сказать точно, в какие страны, но знаю, что в Италии был: мне запомнился его рассказ в кругу штабных офицеров о встрече и «светском» разговоре его с королем Эммануилом и Муссолини...

Не знаю и не уверен, состоял ли Сангурский при Блюхере в советско-китайскую войну 1929 года, но знаю точно, что в 1931 году он уже возглавлял штаб армии и таким образом шесть лет бессменно, до самого ареста в 1937 году, занимал эту должность.

В непосредственном ведении и подчинении Сангурского были рота охраны штаба армии и охранный бронетанковый батальон, стоявший под Хабаровском. Эти два подразделения, по плану переворота, должны были сыграть важнейшую роль в блокаде двух зданий НКВД в Хабаровске и закупоренных в них энкаведистов...

Аронштам. Брат более известного старого большевика Аронштама, члена верховного партийного судилища - партколлегии ЦКК. Последний, вместе с другим членом ЦКК Анцеловичем, руководил партийной чисткой в 1933 году на Дальнем Востоке. Этот благообразный партпапаша в каком-то несуразном сером полувоенном макинтоше и полувоенной же толстовке (надетых, возможно, только по случаю поездки в царство военщины) мне запомнился. В чистительном зале штаба армии старик Аронштам держался как-то неуверенно и робко, на всей его фигуре как бы было написано: люди все военные, в полковничьих да генеральских чинах, с пистолетами у поясов, - а вдруг запрут и не выпустят. Его заперли и не выпустили, но было это уже позже - в 1937 году, и сделали это не полковники Блюхера, а сержанты Ежова...

Младший Аронштам, армейский комиссар 2 ранга и начальник политического управления Дальневосточной армии, несмотря на свой громкий двухэтажный политический титул, большой самостоятельной роли в армии не играл. Он не был членом Военного Совета, что было исключением из общего правила: во всех других военных округах Военный Совет составлялся из командующего и как раз начальника политуправления, который, таким образом, как бы обретал права комиссара армии.

Военный Совет ОКДВА состоял даже из трех членов, но в нем места для начальника политуправления не нашлось. Эта дальневосточная особенность была безусловно делом рук Блюхера: облеченный огромным доверием и полномочиями Кремля, будучи членом ЦК, он не желал, чтобы при нем был и его принижал комиссар. Когда предшественник Аронштама, латыш Август Мезис, попытался было претендовать на самостоятельную роль и права комиссара армии, Блюхер сумел быстро выпроводить его из своей армии.

Не будучи членом военного совета, Аронштам был только руководителем одного из ведомств армии, ведомства, правда, необычного, распространявшего свое влияние, свой контроль и в известном смысле свою власть на все остальные ведомства. Аронштам, видимо, лучше своего незадачливого предшественника понял, что спорить с Блюхером ему не под силу и в конце концов, кажется, вполне смирился со своим положением комиссара без комиссарских прав, с помощью чего получил полное к себе расположение Блюхера и был с ним, как в Советском Союзе, выражаются, в «сработанных» отношениях.

Внешностью Аронштам являл собой прямую противоположность типу комиссара, созданному советской литературой, как и типу комиссара, выведенному в литературе противосоветской. Это был холеный барин, если угодно, аристократ. От всей его поджарой, тонкой в талии, фигуры - начиная от сверкающей лысины головы и кончая блеском кончиков сапог - веяла на вас сама элегантность. Если Аронштам не опрыскивался духами, то, вредя его, вы запах духов -как бы ощущали.

По некоторым данным, Аронштам служил связующим звеном между московским и дальневосточным центрами. Будучи непосредственно подручным Гамарника, он состоял в повседневной служебной переписке с последним и нередко вызывался в ПУР на различные совещания. К услугам Гамарника и Аронштама было особое шифровальное ведомство ПУРа.

Дзыза. Из таинственных. Длинный, тощий, с умученным землянистым лицом, простуженным голосом и волосами студента. В этом человеке, мысли которого, казалось, были вечно заняты движением транспортов, фуражом и амуницией, люди неожиданно встречали мягкую обходительность и отзывчивость. Он был приятным исключением из породы обычно толстокожих и озлобленных военных хозяйственников. Впрочем, справедливости ради, следует заметить, что ему на его посту интенданта армии было легче проявлять отзывчивость, чем затурканному и пинаемому всеми, даже последним красноармейцем, какому-нибудь начхозу батальона... Дзыза, видимо, был выходец из Прибалтики: фамилия, будто, эстонская. Говорил по-русски с акцентом.

Дзыза был единственный военный, который мог повседневно общаться с руководителем заговора Крутовым, не вызывая чьих-либо подозрений. В качестве главного хозяйственника ОКДВА он должен был часто бывать и бывал у председателя краевого исполкома для разрешения всяческих вопросов, связанных с квартированием армии на территории края. По сведениям, именно через Дзызу осуществлялась связь руководителя заговора штатского Крутова с военной частью заговорщицкой организации.

Калмыков. По внешности - колоритная фигура, великолепный экземпляр человеческой породы, могучий дуб, саженного роста черноусый молодец, первый красавец в крае, поглазеть на которого высыпал на парады весь обывательский Хабаровск.

Денщик в царской армии и уральский партизан в годы гражданской войны, Калмыков один из немногих «братишек» не спился, не свихнулся (в плане личной судьбы), а, усвоив требования нового времени, потянулся к учению, но доучился только, до полуинтеллигента, не хватающего с неба звезд по части теории, но крепкого в практической деятельности, в быту - с претензией на содержательную светскость.

В квартире этого «колхозника», как его прозвали в высших кругах армии за его должность командира Колхозного корпуса, часто устраивались вечеринки с литературно-музыкальной программой, на которые съезжался весь сановный Хабаровск, бывал и Блюхер. Как впоследствии удостоверяли официальные докладчики, за ширмой этих вечеринок происходили важные совещания заговорщиков.

До назначения на должность командира Особого корпуса (последний был создан весной 1932 года) Калмыком состоял в помощниках у Блюхера по интенданству (должность, которую впоследствии занимал Дзыза). Блюхер Калмыкова очень любил и всячески ему благоволил. Кажется, они были друзьями еще со времен гражданской войны на Урале.

Как начальник гарнизона г. Хабаровска, Калмыков имел власть над одной дивизией (Волочаевской) и несколькими отдельными полками, расквартированными на Волочаевской горе. Замысел и тактика использования этих частей в перевороте будут рассказаны нами в свою очередь.

Калмыков имел три ордена от советского правительства.

Круглов. Я лично видел комбрига Круглова два раза мимолетно, и у меня осталось воспоминание об очень бесцветном лице и общем сером облике пехотного командира: вылинявшая форма, перекрещенные на груди ремни... Служебное положение Круглова, как начальника пограничного укрепленного района, весьма благоприпятствовало тайным сношениям с заграницей, если таковые были. Его дотами был улеплен берег Амура, представляющего в районе Благовещенска и еще много ниже естественную границу СССР с Маньчжурией. Войска укрепленного района занимали границу вперемежку с заставами Благовещенского погранотрнда НКВД. Кто-кто, а уж Круглов, конечно, знал, где и как можно пройти через границу к нему и от него. Не лишено интереса, что по секретной сводке Дальневосточного округа погранвойск НКВД, пересылавшейся для сведения штабу армии, наибольшее число нелегальных переходов границы, главным образом военнослужащими, было зарегистрировано как раз на участке Круглова. В зиму 1936-1937 гг. район расквартирования частей 12-ой стрелковой и 3-ей колхозной дивизий (соседей Круглова) в одну ночь оказался «залистованным» на большом пространстве. Листовка, отпечатанная типографским способом, была антибольшевистского содержания и призывала красноармейцев быть наготове к решительному моменту в борьбе с тиранией Кремля. Произведенным расследованием было установлено, что листовка была раскидана людьми, приходившими из Маньчжурии и туда вернувшимися. В одном из пустующих дотов они отдыхали и закусывали. Было бы интересно теперь услышать от людей, ведших в то время революционную работу из Маньчжурии, про эту историю. Я с своей стороны могу сказать, что эта листовка наделала тогда много переполоху. Большие отряды из командиров, политработников, и комсомольцев были посланы для сбора листовок и два дня, в метель, топтались по полю. Правительственные провода Хабаровск-Москва были загружены запросами и донесениями по этой оказии. Возможно, впрочем, что листовка эта была вовсе не из Маньчжурии и что следы к границе были сделаны для отвода глаз...

Круглов поддерживал (открыто) близкие, приятельские отношения с советским консулом в Сахоляне (китайский город против Благовещенска, через реку). Консул (фамилия  позабылась) часто приезжал в Благовещенск, выступал с информационными докладами на бюро Амурского обкома и развлекался на вечеринках областного начальства. Его дети  учились в Благовещенской школе, ежедневно привозились и увозились. Между прочим, этот консул немного позже Круглова разделил участь последнего: сгинул в НКВД.

Тарханов. Это был не кто иной, как бывший генеральный секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодежи. Это он, первым из комсомольцев, еще в годы гражданской войны, ходил в Европу устраивать Союзы, коммунистической молодежи. Его учителем и наставником был председатель Коминтерна Зиновьев.

Позже Тарханов участвовал в оппозиции и был лидером оппозиции - в комсомоле. В годы начавшегося физического преследования оппозиционеров (1929-1930), Тарханов принес повинную Сталину, был «прощен» и получил назначение в военную разведку.

Номинально Тарханов значился в должности одного из помощников начальника разведотдела штаба армии, но фактически был главным обозревателем стран Дальнего Востока для Гамарника и через него - для Кремля. Он занимался систематизацией газетных сведений, письменных работ, но нередко, вместе со своим другом Иолком, сам ходил в разведку в Китай, Маньчжурию, Японию и Корею. В небольшом двухэтажном белом особняке на одной из тихих улиц, примыкающих к штабу армии, он принимал своих гостей «оттуда». Тарханов образцово знал китайский язык и говорил также по-японски.

Начальником Тарханова был Валин (вероятно, псевдоним) - человек с белой головой и черными жгучими глазами, матерый волк разведки. Про него говорили, что с конца первой мировой войны он участвовал во всех восстаниях в мире; в 1923 году держал в своих руках нити известного гамбургского восстания.

Тарханов, Иолк и Валин были монополистами по информированию советского общественного мнения о странах Дальнего Востока, и конкурировать с ними мог только Радек. Их статьи в те времена часто появлялись в «Правде» и в толстых московских журналах, подписанные их сборным псевдонимом: Иотавари. Они также вытустили несколько книг и «Справочник командира» по Японии. Тарханов показал себя талантливым беллетристом, выпустив в московском издательстве ярко написанные «Китайские новеллы», под именем, если я не запамятовал Эрдмана.

Коренастый, с втянутой плечи большой стриженой головой и веселыми серыми глазами Тарханов, долговязый, белолицый, лупоглазый Иолк и Валин, как, впрочем, и другие разведчики, были самые демократические ребята в штабе и запросто и охотно общались с чинами штаба, рассказывали и много интересного. Тарханов и Иолк к тому же были очень добры: давали из-под полы читать харбинские эмигрантские газеты. Излишне рассказывать, с каким жгучим чувством любопытства и надежды брались в руки эти газеты...

Вспоминаю, как веселый пустяк, что в «Харбинских новостях» печаталось рекламное объявление ресторана Ощепкова весьма игривого содержания: «Везде голодно - у Ощепкова сытно. Везде холодно - у Ощепкова тепло. Везде скучно - у Ощепкова весело»... и так далее в этом роде. Начальником административно-хозяйственной части штаба армий был некий Росщупкин, в майорском чине. Чины штаба совсем не так плохо снабжались из трехярусного (высший начсостав, старший и средний начсостав и вольнонаемные) распределителя Росщупкина. Но... везде и всегда над хозяйственником подсмеиваются, дай только зацепку. И вот соответственно переиначенное творчество харбинского ресторатора пошло гулять по штабу: «Везде сытно - у Росщупкина голодно. Везде тепло - у Росщупкина холодно...» Это была целая эпидемия, массовый психоз. Где этот уютный ресторатор Ощепков? Снилось ли ему когда-нибудь, что его «литература» пользуется такой бешеной популярностью на его родине, и не где-нибудь, а в большевистском штабе армии, у полутора тысяч генералов, полковников, майоров, летчиков, танкистов, артиллеристов, комиссаров и, кажется, у самого дальневосточного маршала?..

Несмотря на то, что Тарханов был опальный, а вернее - именно поэтому, отношение к нему чинов штаба было уважительное и даже почтительное; для одних он был герой; для других - орел, которому приходится ниже кур спускаться; для третьих - побитый. Известно, что сердце русское открыто пострадавшему... Большую роль играло то, что Тарханов держал себя просто, но достоинства не ронял, как это случалось со многими покаявшимися оппозиционерами: ни перед кем не заискивал, покаянных и славословящих режим речей вновь и вновь не произносил... Выделял его своим вниманием и Блюхер, был к нему неизменно предупредителен и вежлив и нередко просил его к себе с докладом. Но приглашать его на свои домашние банкеты, которые случались частенько, все же остерегался...

Тарханов близко соприкасался с Гамарником. Гамарник вообще имел много дела с разведотделом и, в свои приезды в Хабаровск, на много часов уединялся с разведчиками. Тарханова называли любимцем бороды.

Как потом утверждалось, именно при помощи Тарханова Гамарник «делал» разведывательные данные, вводившие в заблуждение Политбюро относительно численности, вооружения и дислокации японской армии и намерений ее правящих и военных кругов, с помощью чего заговорщиками достигалась поставленная ими перед собой цель: накопление войск на Дальнем Востоке.

Мирин. Редактор армейской газеты Владимир Мирин был из свиты Гамарника. В советско-китайский вооруженный конфликт 1929 года Мирин основал и редактировал газету ОКДВА под свежим, оригинальным названием «Тревога». Боевой опыт «Тревоги» прогремел на весь Союз, главным образом благодаря написанной Мириным же брошюре. «Тревога» била по врагу кричащими заголовками, аршинными шапками, пестротой верстки, «обыгрыванием» фактов ... Когда, по заключении мира с китайцами, «Тревога» попыталась держаться своей «традиции», ей это отделом печати ЦК не было позволено на том основании, что это - приемы желтой буржуазной прессы.

По окончании советско-китайской войны Мирин был отмечен центром и назначен на должность начальника отдела печати: Политического управления Красной армии, в Москве. Однако, в 1932 или 1933 году Гамарник вернул Мирина на Дальний Восток. В петлицах сравнительно молодого военного журналиста (Мирину не было сорока лет) сияли два ромба, по нынешнему - генерал-лейтенант! (Гамарник вообще щедро раздавал звания молодым политработникам). Писал он сам посредственно, бесцветно, нудно, но организатор был толковый, нахрапистый и наглый.

Мирин представлял собой лощеного щеголя - душка военный - с красивым лицом южанина. Он, однако, был умен и слыл за актера в жизни, каковым несомненно и был. «Такая уж, товарищи, наша должность: член ве-ка-пе-бе!» - говорил он, как декламировал, на партийных собраниях, и все совестливо потупляли взор, зная, что говорит это - прожженный лжец и комедиант.

Мирин срезался несколько раз на газетных иллюстрациях. Один раз в портрете Молотова, напечатанном в газете, начальством было усмотрено оскорбительное сходство с каким-то бывшим уральским капиталистом. Скандальнее вышла история с портретом Вышинского. На первой странице была напечатана речь прокурора Вышинского на процессе Зиновьева 1936 года, с заверстанным в центре газетной полосы портретом Вышинского. На второй странице шел обычный раздел армейской жизни, причем было напечатано фото: боевой конь, схваченный под уздцы красноармейцем.

Кто-то из читателей, просматривая газету; видимо, лежа на земле, против солнца, поразился увиденным: глазам предстала голова Вышинского в ... уздечке, по всем правилам пригнанной на прокурорское лицо; уздечку под подбородком прокурора держала властная рука. Все остальные детали, снимков пропали: ни коня, ни красноармейца.

Осененный бдительностью читатель дал знать по начальству о газетном вредительстве. Пошла депеша в пуарм. В пуарме развернули газету против солнца и... страшно переполошились. Государственный прокурор Вышинский, главный обвинитель на процессе оппозиции... в узде? Управляемый чьей-то рукой? На что намек? На кого намек? В войска полетела шифровка: газету изъять... Но история с замученным прокурором, тем не менее, получила широкую огласку, и в последующее время на маневрах в поле можно было наблюдать, как целая дивизия просматривает свежий номер армейской газеты несколько необычным образом: наставив развернутый лист на солнце...

Мало вероятно, чтобы в данном случае имел место умысел заговорщицкого агитпропа: на такой дешевой штуке заговорщики вряд ли захотели бы рисковать. Дело, кажется, обстояло так, как объяснял перетрухнувший Мирин начальству: случайное скрещивание клише с таким неожиданным и умопомрачительным результатом. История для Мирина, тогда больших последствий не имела, но в кампанию повальной бдительности и всеобщего умопомешательства 1937-1938 г.г. целый ряд редакторов поплатился партбилетом, а некоторые и головой за такого же рода, казалось, смешные пустяки. В конце концов, отдел печати ЦК издал специальный циркуляр, обязывающий редакторов перед тем, как подписать номер к печати, просматривать его на свет!..

Блюхер Мирина не любил, но терпел и почему-то считал возможным принимать его у себя с докладом, на что был очень зол Аронштам, которому редактор был непосредственно подчинен, и почему-то неизменно приглашал Мирина с женой на свои домашние банкеты. С Калмыковым Мирин был открыто дружен и на его музыкально-литературных вечерах был непременноприсутствующий.

Таиров. Никто не знал, откуда этот кавказец всплыл на видном посту члена Военного совета, как его настоящая фамилия и кто и для чего придумал для Дальнего Востока эту должность члена Военного совета без портфеля. Небольшого роста, типично-армянского обличья, обходительный, приветливый, почти джентльмен, с торчащими веером поверх облыселого черепа волосами, с мягкими манерами, в которых было что-то кошачье, Таиров слыл в армии за «советского Лоуренса». Говорили, что его «специальность» - Азия, что он провел много лет в Китае вместе с генералом: Галеном (т.е. Блюхером) и что, помня те времена, Блюхер пригласил его к себе в качестве члена Военного Совета.

Как член Военного совета, он руководил в армии тремя весьма неоднородными отраслями: военной разведкой, военным строительством и Колхозным корпусом.

Пашковский. После знаменитого на весь Дальний Восток своими причудами и неожиданными выходками комдива Ивана Андреевича Онуфриева, Пашковский был «партизан номер два». Низкорослый, плотно сложенный, блондин лет под 50, Пашковский не имел одного глаза и для благообразия носил вставной. Нередко на корпусных собраниях разгневавшись, Пашковский выхватывал из глазницы свое стеклянное око и что было силы ударял им по столу. Однажды на первомайском параде в Благовещенске, выступая с речью, в присутствии японского консула, Пашковский на свой лад переделал одно известное изречение Сталина. «Японцы хотят нашей земли? Но мы своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому! Нам самим мало!» - неожиданно выпалил оратор. В связи с этой историей Пашковский вызывался в Военный совет и получил выговор за «недипломатический язык».

Но у Пашковского, как все это знали, его «партизанство» было только игрой, собственным «стилем». Он был и умен, и достаточно образован, и корпусом руководил со знанием дела. Его положение как командира корпуса, было очень высокое, так как фактически он был если не командующим приамурской группой войск, то начальником гарнизона всего обширного Приамурья, и в известной мере - ему подчинялся даже благовещенский погранотряд полковника Калиновского. В качестве военачальника области он был членом бюро обкома. Войска его корпуса стояли непосредственно за дотами Круглова.

Иванов. Выдвиженец из рабочих Амурского пароходства, Иванов правил областью долгие годы, едва ли не полные семь лет. Каких-либо подробностей о нем я не знаю, но знаю, что он был человек очень властный и... невоспитанный. В свое время по Дальнему Востоку из уст в уста ходил рассказ об одном заседании бюро обкома. Заведующая облздравом Врублевская принесла жалобу обкому на областную газету, напечатавшую про нее фельетон, в котором она была уподоблена ... Дездемоне. «А кто это такая Дездемона?» - спросил Иванов у редактора. «Да это была одна такая героиня ...» - начал было объяснение редактор. «Героиня? - переспросил секретарь обкома. - А я думал б... какая-нибудь. Чего же ты, Врублевская, обижаешься? Все-таки героиня!..»

Если принять во внимание, что Амур был представлен в заговорщицком Центре весьма внушительно партийным возглавителем - и двумя военными руководителями (Пашковский, Круглов) то нетрудно видеть, какое стратегическое значение придавалось этой территории в планах переворота. Амурская область - крайняя часть территории Дальневосточного края в сторону Москвы - должна была сыграть роль «отсекающего», должна была встать часовым на границе и обеспечить в крае «течение» переворота в судьбоносные первые дни или, быть может, только первые часы его...