«Дни и ночи: роман дезертира» был выпущен в 1897 году и на первый взгляд, как и «Убю закованный», представляет собой сатиру на армию. «На первый взгляд» – поскольку это на самом деле только самый очевидный аспект столь сложной и богатой работы, рассматривающей множество тем и идей, переплетённых с глубоко личными и интимными повествованиями, чья точная природа всё ещё остаётся неясной для биографов и критиков. Жарри был призван в армию в 1894 году, и книга в деталях описывает многие из эпизодов, приключившихся с ним во время его краткосрочной и нелепой военной службы. Однако, несмотря на подзаголовок, собственно дезертиром он не был. Жарри успешно перехитрил военное начальство, продемонстрировав свою полную непригодность как солдата, он обеспечил себе по возможности беспроблемную жизнь, подмазываясь к офицерам, благожелательно рецензируя их литературные потуги, а также к медикам – чтобы его признали инвалидом и с почётом комиссовали.

Таким образом, упомянутое тут «дезертирство» является скорее выражением крайнего пренебрежения реальностью – темы, исследующейся в эпизодах употребления наркотиков, описанных довольно туманным символистским языком путём специфического препарирования интимных отношений и при помощи литературного приёма чередования глав – те, в которых повествование ведётся днём, оказываются перенесены в ночное время, и наоборот, пока такая подмена не разрушает сама себя. Чернеющие армейские ботинки и белеющие обмотки вместе образуют смазанную линию, где встречаются чёрное и белое, где они пачкают друг друга. Это важная метафора в романе, описывающая отношения между днём и ночью, прошлым и настоящим, реальностью и галлюцинацией. Это противоположности, проходящие сквозь весь роман и достигающие кульминации в главе «Патафизика», в которой мы обнаруживаем, как далеко это понятие отошло от своих убюевских начал.

Прототипом главного героя Сангля (single – одинокий), несомненно, является сам Жарри, продвижение его через всю книгу есть по сути череда дезертирств: от любви, от реальности, от гашиша и так далее. В конце концов он приходит к Патафизике:

Сангль поверил, что, располагая подтверждением своего влияния на поведение малых объектов, он в праве ожидать возможного повиновения от мира в целом. Неверно, что трепыхания мушиных крыльев «воздвигают гору на другой стороне света», ибо нет ничего по ту сторону бесконечности, или, возможно, ещё и оттого, что движения передаются кольцеобразно, в картезианском смысле (со всей очевидностью доказано, что звёзды описывают эллипсы или, по меньшей мере, движутся по эллиптическим спиралям, и что человек в пустыне, полагающий, что он идёт строго по прямой, постепенно отклоняется влево, и что комет не так много); совершенно понятно, что едва заметное движение порождает в окружающем мире значительные перемещения, и что возвратный коллапс вселенной не способен поколебать и тростинку – так, чтобы та осознала этот факт, поскольку та же тростинка, влекомая обратно окружающими её при отступлении, но не бегстве, останется в ряду подобных ей, подтверждая, что, как ни посмотри, её взаимосвязь с ними остаётся неизменной.

И в результате этих взаимоотношений с Предметами, которые он привычно контролировал своими мыслительными процессами (все мы это можем, и вовсе не факт, что существует различие, даже во времени, между мыслью, волей и деянием, ср. Св. Троицу), он больше уже не видел никакой разницы ни между своими мыслями и действиями, ни между сном и бодрствованием; и совершенствуя определение Лейбница о том, что восприятие есть галлюцинация, являющаяся истиной, он не видел причин, почему он не в праве утверждать: галлюцинация есть восприятие, являющееся ложью, или, точнее – чем‑то нечётким, или ещё лучше – предвиденным (иногда вспоминаемым, что, по сути, одно и то же). И он полагал, что в конечном счёте есть только галлюцинации, или восприятия, и что нет ни дней, ни ночей (вопреки заглавию этой книги, впрочем, поэтому именно таким оно и выбрано), и что жизнь – непрерывна; хотя никто об этом никогда не узнает, и не узнает даже, что жизнь существует без этих маятниковых движений; а жизнь, в первую очередь, определяется по биению сердца. Очень важно, чтобы сердце стучало; но то, что диастола – отдых для систолы, и что эти маленькие смерти поддерживают жизнь, – это всего лишь банальная констатация, а не объяснение, и Сангль плевал на это и на какого‑то доктринёра, кто это сформулировал, кем бы он ни был (Jarry 2006 [1897], 73–74).