В первом из двух «Альманахов Папаши Убю», изданном в 1899 году, Убю предпринимает путешествие по улицам Парижа в несуществующий день (30 февраля) на «Времемобиле». «Мы стартовали с высот Монмартра, и наше брюхо, как сверкающий метеор, медленно и величественно катилось вперёд». Времемобиль позволяет Убю «переступать границы времени и пространства» (Dubbelboer 2009, 93).
Мы, Папаша Убю, открываем вам наше знание всего, что было в прошлом, более правдиво, чем любая другая газета, потому что: или мы вам скажем то, что вы читали в любом другом месте, и это будет общим свидетельством, которое заверит вас в нашей правдивости; или же вы не найдёте никакого подтверждения нашим новостям – так наше слово возвысится до абсолютной истины, и никакие обсуждения здесь неуместны. При помощи нашего Времемобиля, изобретённого благодаря нашим познаниям в физике, чтобы путешествовать во времени […], мы откроем вам все тайны будущего133.
Роман Герберта Уэллса «Машина времени» был издан на французском в 1898 году и, несомненно, вдохновил Жарри, хотя, по своему обыкновению, он стремился заменить все социальные теоретизирования Уэллса патафизической инженерией. Кроме того, Жарри дружил с Гастоном де Павловски, будущим автором «Путешествия в страну четвёртого измерения» (вышло в 1912 г.); это произведение, в свою очередь, было вдохновлено эссе «Что такое четвёртое измерение?» Чарльза Говарда Хинтона, появившимся на французском в 1882 году. В романе Уэллса ведётся серьёзная дискуссия о природе четвёртого измерения:
– А из этого следует, – продолжал Путешественник по Времени, – что каждое реальное тело должно обладать четырьмя измерениями: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования. Но вследствие прирождённой ограниченности нашего ума мы не замечаем этого факта. И всё же существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвёртое – временным. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до её конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения134.
Ещё большее значение имела публикация в 1893 году французских переводов лекций лорда Кельвина, которые много дали Жарри. Его текст можно считать своего рода ироничным комментарием к теориям Кельвина, в частности об упругости как форме движения. Жарри намеревался подтвердить эту теорию, используя пружинные весы, гиростаты и крюк, на который был подвешен груз. Всё устройство колебалось, как будто само было весами, но как отметил Пол Эдвардс:
Жарри, возможно, неслучайно вспоминает пружинные весы из лицейского кабинета физики, примечательные не только своими большими крюками, но и, помимо прочего, своими неточными, а то и ошибочными показаниями, поскольку они склонны сохранять «память» о предшествующих грузах, взвешивавшихся на них. Возможно, Жарри внутренне радовался, включая такие капризные инструменты в свою атомную модель, зная, что ни одни пружинные весы не ведут себя одинаково. Такие весы соответствуют клинамену в модели Жарри […] (Edwards 2001, 319).
Жарри «позаимствовал» идеи Кельвина о гиростатах и даже несколько абзацев его текста, но при этом он реконтекстуализировал и патафизировал их в изумительный фрагмент, искренне озадачивающий читателя тем, что в нём сложно увидеть поворотный момент, когда эта модель целиком переходит в воображаемое решение. Возможно, как полагает Эдвардс, это происходит где‑то при упоминании Машины, «свободно раскачивающейся по азимуту на конце горизонтальной гиростатической оси» (Edwards 2001, 320). А может, как однажды сказал Роберт Калверт, это момент, в который мы понимаем, что Жарри одновременно описывает и свой велосипед. В любом случае это сочинение было издано в 1899 году под псевдонимом «Доктор Фаустролль», что служит важным индикатором его патафизической значимости. Это также указывает на изменение понимания ’патафизики у Жарри, ставшее более научным и аналитическим. Как Жарри теперь «стал» Фаустроллем в своём собственном сознании (хотя и продолжая играть роль Убю для своих друзей и знакомых), так и его наука приобрела отчётливо другую тональность.
В финальном разделе приведены размышления в духе «Фаустролля» и вводится понятие эфирности:
V. ВРЕМЯ, КАК ОНО ВИДИТСЯ ИЗ МАШИНЫ
Стоит отметить, что для Машины существует два Прошлых: прошлое, предшествующее нашему собственному настоящему, или реальное прошлое; и прошлое, созданное Машиной, когда она возвращается в наше Настоящее и которое в действительности является обратимостью Будущего.
Точно так же, поскольку Машина может достичь реального Прошлого только пройдя через Будущее, она должна проходить через точку, симметричную нашему Настоящему – такой же, как Настоящее, мёртвый центр между будущим и прошлым, к которому идеально подходит определение Воображаемого Настоящего.
Соответственно, исследователь в Машине наблюдает Время как кривую или, правильнее, как замкнутую криволинейную поверхность, аналогичную аристотелевскому Эфиру. В силу практически тех же причин в другом нашем тексте (Деяния и суждения доктора Фаустролля, Книга VIII) мы употребляем термин Эфирность. Без Машины наблюдатель видит меньше половины истинной протяжённости Времени, подобно тому, как раньше люди полагали Землю плоской.
Исходя из функционирования Машины, мы легко можем вывести определение Продолжительности. Поскольку оно состоит из редукции t до 0 и от 0 до – t, мы можем сказать:
Продолжительность есть переход последовательности в реверсию.
Другими словами:
СТАНОВЛЕНИЕ ПАМЯТИ135