В случае Эжена Ионеско (1909–1994) куда как проще выявить влияние патафизики, поскольку сам он был Трансцендентным Сатрапом Коллежа ’патафизики, и признавал (не)значимость патафизики на протяжении всей своей карьеры. Фрагменты из интервью 1980 года, приведённые ниже, демонстрируют степень его причастности.
ЛИИН МАКМЮРРЕЙ. ИНТЕРВЬЮ С ЭЖЕНОМ ИОНЕСКО (1980)
– Не могли бы Вы рассказать, как пришли к своему пониманию патафизики?
Хотя слияние противоположностей и является патафизической идеей, она не принадлежит лишь одной патафизике. Это древняя теория, составлявшая часть многих метафизических традиций. Как Вы заметили, я уже был патафизиком, не подозревая об этом, хотя моя осведомлённость о патафизике выросла, когда я начал контактировать с ведущими деятелями Коллежа ’патафизики: Борисом Вианом, Раймоном Кено и в особенности с Сенмоном. Тот будто воскрес благодаря патафизике и стал «заново рождённым» под именем Латис. Но потом он вновь ушёл, чтобы более уже не вернуться…
– И повлияла ли Ваша осведомлённость в патафизике на Вашу жизнь или творчество?
Я не считаю, что патафизика оказала влияние на мою жизнь или творчество. Жизнь, которую я вёл, была полубуржуазной, полупатафизической. Буржуазная жизнь по своей природе является патафизической, даже если я не слишком отдавал себе отчёт в том, какую жизнь я веду. Я не делал намеренных попыток позволить патафизике влиять на моё творчество, пусть даже моя работа и развивалась в направлениях, осознанно или неосознанно ведущих к патафизике. Эта философия не повлияла на меня ни в литературном, ни в учёном плане. Меня захватил именно дух патафизики, ведь как раз от некоего духа можно проще всего получить вдохновение.
…
– Но Вы говорили, что вообще всё патафизично?
Да, всё на свете патафизично. И самыми патафизичными из всего являются абсолютное безразличие и ирония; ирония большого размаха. Когда вы заявляете, что вести буржуазную жизнь – то же самое, что вести патафизическую жизнь, это в какой‑то мере правда, но правда не окончательная. Буржуазная жизнь – это бессознательно патафизическая жизнь, поскольку буржуа полагают, что у них есть ответы, хотя на самом деле не имеют ни одного. И поскольку никаких ответов у них нет, они – патафизики, но только ставшие ими по случайности. Патафизика – это нигилистская доктрина.
…
– Для патафизика нет ни надежды, ни отчаяния?
Для патафизика – настоящего патафизика – проблема надежды и безнадёжности не встаёт вовсе. Именно поэтому я говорю вам, что патафизика ближе к дзен-буддизму, чем к христианству, марксизму или идеалистической философии недавно минувших столетий (McMurray 1980, 123–136).
С учётом замечания Жарри о том, что «клише – это доспех Абсолюта», патафизические темы в «Лысой певице», да и в других работах Ионеско того периода становятся очевидными. «Лысая певица», первая пьеса Ионеско, была написана им после попыток выучить английский язык по учебнику для начинающих (он был эмигрантом из Румынии, обосновавшимся в Париже). Клишированные трюизмы в учебном пособии вызвали у него ряд поразительных словесных сизигий и серию клинаменов, искажений смысла. Сам язык превратился в удручающую мешанину потерянных смыслов. И пьеса, по сути, является переложением именно этих удивительных девиаций. Впервые она была поставлена Николя Батаем 11 мая 1950 года в парижском “Théâtre des Noctambules” и с тех пор более или менее постоянно входила в репертуар “Théâtre de la Huchette”, оказавшись одной из самых часто исполняемых пьес Западного театра, и к 1960‑м годам стала признанной современной классикой.
Сюжет «Лысой певицы» закольцован (TheatreHistory.com 2006). Обычная семья Смитов из Лондона пригласила другую чету, Мартинов, к себе в гости. Позднее к ним присоединяется и служанка Смитов Мэри, а также её любовник, начальник пожарной команды. Обе семьи предаются пустой болтовне, беззлобно шутят, рассказывают друг другу истории и бессмысленные стишки. В какой‑то момент миссис Мартин начинает общаться со своим супругом так, словно она впервые его видит. Когда шеф пожарных собирается уходить, он осведомляется о «лысой певице», что весьма настораживает всех остальных. Миссис Смит отвечает, что «её причёска не изменилась».
После того как пожарный уходит, действие превращается в последовательность совершенно нелогичных высказываний, не имеющих ничего общего с нормальной беседой, например:
МИССИС МАРТИН. Я могу купить перочинный ножик своему брату, но вы не можете купить Ирландию своему дедушке.
МИСТЕР СМИТ. Мы ходим ногами, но обогреваемся электричеством и углём.
МИСТЕР МАРТИН. Кто взял меч, тот и забил мяч.
МИССИС СМИТ. Жизнь следует наблюдать из окна вагона.
МИССИС МАРТИН. Всякий может сесть на стул, раз у стула никого нет.
МИСТЕР СМИТ. Семь раз примерь – один отрежь.
МИСТЕР МАРТИН. Тише едешь, где‑то будешь.
МИССИС СМИТ. Кто сказал «А», сказал и «Б».
МИССИС МАРТИН. Знай сверчок свой шесток.
МИСТЕР СМИТ. Возьмите круг, приласкайте его, и он станет порочным.
МИССИС СМИТ. Учитель в школе учит детей грамоте, лошади кушают овёс76.
Под конец обе пары начинают кричать в унисон «Э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да!», пока на сцене не гаснет свет. Когда огни снова загораются, вся пьеса начинается с самого начала, причём Смиты произносят реплики Мартинов, покуда опускается занавес. Мартины становятся Смитами, а Смиты превращаются в Мартинов:
МИССИС МАРТИН. Не жалей свою шаль!
МИСТЕР МАРТИН. Не шалей свою жаль!
МИССИС СМИТ. Кришнамурти, кришнамурти, кришнамурти!
МИССИС МАРТИН. Базар, Бальзак, Базен!
МИСТЕР МАРТИН. Буза, бурда, бравада!
МИССИС МАРТИН. а, е, и, о, у, э, ю, я!
МИССИС СМИТ. б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, п, р, с, т, ф, х, ц, ч, ш, щ!
МИССИС МАРТИН. Пиф, паф, ой-ой-ой!
МИССИС СМИТ (изображая поезд). Пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф!
МИСТЕР СМИТ. Э!
МИССИС МАРТИН. ‑то!
МИСТЕР МАРТИН. Не!
МИССИС СМИТ. Там!
МИСТЕР СМИТ. Э!
МИССИС МАРТИН. ‑то!
МИСТЕР СМИТ. Ту!
МИССИС СМИТ. Да!
Вне себя орут друг другу в уши. Свет гаснет. В темноте всё быстрей и быстрей слышится:
ВСЕ ВМЕСТЕ. Э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да!
Вдруг резко умолкают. Снова зажигается свет. Мистер и миссис Мартин сидят, как Смиты в начале пьесы. Пьеса начинается снова, причём Мартины буквально повторяют первые реплики Смитов, покуда медленно падает занавес77.