За годы, прошедшие между смертью Жарри и основанием Коллежа ’патафизики, двойственная природа gidouille становилась всё более очевидной. С одной стороны, чудовищная фигура Убю, слившаяся с личностью самого Жарри, отбрасывала длинную тень на театр, литературу и изобразительные искусства. Дада, сюрреализм, футуризм и художественный авангард в целом признавали важность этого творения Жарри, тем более, что сам мир своими двумя войнами постарался подтвердить точность его беспощадного предвидения. С другой стороны, куда менее заметная, и, как правило, непризнанная патафизика сумела заставить обратить на себя внимание как в мире искусства, так и, в определённой степени, во всём обществе. Именно такая патафизика описывалась во многих других работах Жарри, мало известных за пределами парижских литературных кругов.

Было бы большим искушением попытаться в подобном обзоре провести аккуратно разворачивающуюся спиральную линию, представляющую обе эти истории в виде плавной смены событий, где наследие Жарри передаётся из поколения в поколение. На самом же деле, конечно, как и в истории самой Европы, картина оказывается куда более прерывистой и мозаичной. Существовали патафизики, сознательно принявшие патафизические идеи и применявшие их в своей работе в большей или меньшей степени. Но стоит отметить, что даже среди таких деятелей само это слово весьма нечасто использовалось. В это же время много было и патафизиков sans apostrophe[23], некоторые из которых едва знали о Жарри или даже об авангарде, но чьи работы были широко признаны и рассматривались как патафизические. Некоторым образом эти персоналии оказались даже более значимыми, чем авангардисты, поскольку демонстрировали существование патафизики без самого этого слова.

И Париж, и идея Парижа были в центре внимания патафизики того периода. Воображаемый Париж имел особое значение для тех художников, мыслителей и патафизиков, кто оказался среди перемещённых войной, эта идея была сформулирована Марселем Дюшаном в его реди-мейде 1920 года «Воздух Парижа», когда стеклянная ампула с настоящим парижским воздухом была отправлена как сувенир в Нью-Йорк Уолтеру Аренсбергу. Путешествие Фаустролля из Парижа в Париж по морю было воображаемой параллелью реальных путешествий, предпринимавшихся людьми, которые в них снова встречали один другого, словно острова в развороченном конфликтами Западном мире. В то же время возникали патафизические проявления, не имевшие никакого отношения к Парижу, хотя им и требовалось последующее признание факта их патафизичности из центра, чтобы удостоверить свой статус. За ними лежали громадные массивы неосознанной патафизики, которая свершалась (и продолжает вершиться), вне зависимости от того, мог ли кто‑либо засвидетельствовать сам этот факт.