Ранние работы Жиля Делёза (1925–1995) затрагивали вопросы метафизики, и, в частности, тяготели к трансцендентному эмпиризму, появившемуся не без влияния Канта и Бергсона. В своём эссе 1964 года «Как патафизика Жарри проложила дорогу к феноменологии» он досконально разбирает, в какой степени патафизика обогатила его мышление:
Ведущие современные авторы часто высказывают удивительную для нас мысль, которая выглядит одновременно и ремаркой, и пророчеством: метафизику можно и нужно превзойти. Поскольку судьба философии – восприниматься как метафизика, философия оставляет место и должна оставлять место для других форм мысли, других форм мышления.
Эта современная идея эксплуатируется в различных контекстах, драматизирующих её:
1.) Бог мёртв (было бы любопытно составить антологию всех версий мёртвого Бога, всех драматизаций этой смерти). Например, велосипедная гонка у Жарри. Если взять одного только Ницше, у нас уже будет дюжина версий, причём первая обнаружится совсем не в «Весёлой науке», а в работе «Странник и его тень», в замечательном фрагменте о смерти тюремщика. Но как бы там ни было, смерть Бога для философии означает уничтожение космологического различия между двумя мирами, метафизического различия между сутью и наружностью, логического различия между истинным и ложным. Смерть Бога, таким образом, требует новой формы мышления, преобразования ценностей.
2.) Человек тоже умирает (с верой в замещение человечества Богом, как и с верой в Человека-Бога, вставшего на место Бога-Человека, покончено). При перемене мест ничего не поменялось, прежние ценности так и остались на месте. Нигилизм должен пройти свой путь до конца, до своего собственного конца, в человеке, готовом исчезнуть, в последнем человеке, в мужчине и женщине атомного века, предсказанных Ницше.
3.) Это некое «другое» понимается как сила, уже действующая в человеческой индивидуальности, но скрывающаяся в ней и одновременно разрушающая её (ср. «Что‑то думает меня» у Рембо). Действие этой силы идёт двумя путями: в направлении актуальной истории и развития технологии и в направлении поэзии и поэтического сотворения фантастических воображаемых машин. Эта концепция требует нового мыслителя (нового субъекта мышления, «смерть Cogito»), новых понятий (нового объекта мышления) и новых форм мышления (интегрирующих старое поэтическое бессознательное и сегодняшние могучие машины, например, Гераклита и кибернетику).
В определённом смысле эта попытка превзойти метафизику уже давно хорошо известна. Мы находим её в той или иной степени у Ницше, Маркса и Хайдеггера. И единственное подходящее для неё название было предложено Жарри: патафизика (Deleuze 2004, 74–76).
Определив таким образом взаимоотношение Жарри и ницшеанской метафизики, Делёз обращается к технологии, и в частности, к хайдеггеровской идее технологии как способа бытия, нежели просто набора инструментов. Здесь снова он увязывает патафизические технологии «Суперсамца» или «Фаустролля» с «желающими машинами», позднее рассмотренными им в «Анти-Эдипе» (1983), а также с холостяцкими машинами Дюшана.
ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ. «ОДИН НЕПРИЗНАННЫЙ ПРЕДШЕСТВЕННИК ХАЙДЕГГЕРА: АЛЬФРЕД ЖАРРИ»
Предметом патафизики (epi meta ta phusika) в точности и недвусмысленно является следующее: великий Поворот, преодоление метафизики, восхождение по ту либо по сю сторону, «наука о том, что добавляется к метафизике – в ней самой или вне её, – простираясь так далеко за её пределы, как сама она выходит за пределы физики». Так что творчество Хайдеггера можно рассматривать как развитие патафизики в соответствии с принципами Софротатеса Армянина и его первого ученика Альфреда Жарри. Значительные сходства – достопамятные или исторические – касаются бытия феномена, планетарной техники и обработки языка. […]
II. Вся метафизика держится в сокрытии бытия или в забвении, потому что она смешивает бытие и сущее. Техника как действенное господство над сущим наследует метафизике: она её завершает, реализует. Деятельность и жизнь «убили мысль, стало быть, Живы будем и тем самым станем Господами». В этом смысле Убю и представляет раздутое сущее, исход метафизики как планетарной техники и полностью механизированной науки, науку машин в её зловещей неудержимости. Анархия – это бомба, или постижение техники. Жарри выдвигает занятную концепцию анархизма: «Анархия Есть», но заставляет то, что есть, Бытие, снизойти в сущее науки и техники (Убю сам станет анархистом для того, чтобы его лучше слушались). Вообще говоря, всё творчество Жарри, постоянно взывающее к науке и технике, заселено машинами и находится под знаком Велосипеда: в самом деле, последний не просто машина, но простейшая модель соответствующей времени Машины. Велосипед превращает Страсть как христианскую метафизику смерти Бога в высшей степени техническую многоэтапную гонку. Велосипед с его цепью и скоростями – это квинтэссенция техники: он охватывает и подхватывает, совершает великий Поворот земли. Велосипед – это рама, наподобие «четырёхстороннего» у Хайдеггера.
Но таким образом, раз уж проблема сложна, объясняется это тем, что у Жарри, как и у Хайдеггера, техника и технизированная наука не довольствуются тем, что влекут за собой сокрытие или забвение бытия: бытие показывает себя и в технике (ведь оно от неё отстраняется) в том виде, в каком оно от неё отстраняется. Но это можно понять лишь патафизически (онтологически), а не метафизически. Вот почему Убю изобретает патафизику, одновременно давая ход планетарной технике: он понимает сущность техники – обнаруживая то самое понимание, которое Хайдеггер неосторожно приписывает национал-социализму. То, что Хайдеггер обнаруживает в нацизме (популистская тенденция), Жарри обнаруживает в анархизме (праваческая тенденция). Можно было бы сказать, что у обоих авторов техника – это место схватки, в которой бытие то теряется в забвении, в сокрытии, то, напротив, там себя показывает или разоблачает. В самом деле, недостаточно противопоставлять бытие и его забвение, бытие и его сокрытие, поскольку то, что определяет утрату бытия, является, скорее, забвением забвения, сокрытием сокрытия, тогда как сокрытие и забвение суть способ, которым бытие себя показывает или может показывать. Сущность техники не относится к технике и «таит в себе возможность, что то, что несёт спасение, поднимается на нашем горизонте». Стало быть, именно завершение метафизики в технике и делает возможным преодоление метафизики, то есть патафизику. Отсюда важность теории науки и технических испытаний как составляющей части патафизики: планетарная техника – это не только утрата бытия, но и вероятность его спасения. […]
Не с лингвистикой надо сравнивать такие начинания, как начинания Хайдеггера или Жарри, а скорее уж с творчеством Русселя, Бриссе или Вольфсона. Различие заключается в следующем: Вольфсон удерживает Вавилонскую башню и пользуется всеми языками за вычетом одного, чтобы создать язык грядущего, в котором этот один должен исчезнуть; Руссель, напротив, пользуется всего одним языком, создавая внутри него омофонные ряды как своеобразный эквивалент другого языка, который посредством сходных звуков будет высказывать нечто совсем иное; а Бриссе пользуется языком, чтобы извлечь из него силлабические или фонические элементы, которые могут присутствовать и в других языках, но говорят одно и то же и, в свою очередь, составляют тайный язык Истока или Грядущего. У Жарри и Хайдеггера есть свой приём, поскольку они работают, в принципе, с двумя языками, заставляя играть в живом языке язык мёртвый, так что живое преобразуется, меняется56.