Тем временем представители более широкой французской интеллектуальной культуры были заняты интегрированием патафизики в свой собственный теоретический нарратив. Двумя преобладающими направлениями этой интеграции были лингвистика и психоанализ. Патафизический интерес к играм со словами обеспечил базис для большинства теоретических построений. С одной стороны, он демонстрировал определённое удовольствие от открытий смыслов за пределами поверхностного понимания текстов. С другой – указывал на бред или нелогичность, которая возникает вследствие деконструкции смыслов. Ничто из этого, конечно же, не было прерогативой патафизики, но её влияние на эволюцию французской культуры, в частности, стало важной вехой в развитии послевоенной философии. И Жак Деррида, и Жак Лакан были связаны с патафизикой⁵⁵, в особенности что касается их идей о природе реального. Размышляя о «театре жестокости» Арто, Деррида замечал: «Театр жестокости не является репрезентацией. Он – сама жизнь в той степени, в какой нерепрезентативна и сама жизнь» (Derrida 1997 [1978], 42).

Для Лакана Реальное было одной из трёх основ, причём оно, в отличие от Символического и Воображаемого, является буквально невозможным, так как находится вне пределов языка и означения. Лакановское Реальное не совпадает полностью с «реальностью», но, скорее, является состоянием природы, из которого язык исключает нас ещё в детстве. Несмотря на свою невозможность, его присутствие ощущается во всей нашей последующей жизни, обычно болезненно, поскольку наша неспособность достичь его обрекает нас на столкновение с реалиями нашего собственного существования.

Связь между этими идеями находит своё предельное выражение в конфликте Жарри со своим собственным материальным существованием, в чудовищной фигуре Убю и возгласах «А-га» Горбозада в «Фаустролле». Она – в повторяющихся фаллических отсылках к «свечкам ядрёным», «физиколу» и возгласам «трах-тебе-в‑брюх», как форме удовольствия – или, пользуясь лакановским термином, jouissance[14] – которое преступает общепринятые ограничения и, в конечном счёте, ведёт к страданию. Это «срынь», сама ткань жизни, мы упиваемся ею и из‑за неё же испытываем омерзение. Потому‑то, расширяясь, всё выходит за рамки науки физики и за пределы метафизики.