Как французская критическая теория постепенно начала всё больше замечать патафизику и выдвигать её на центральное место в нарративе культурной эволюции, так и англоязычный мир начал осознавать её важность. В этот период три критические публикации сделали больше для укрепления её репутации, чем все остальные тексты. Первой в 1958 году появилась монография Роджера Шаттака (1923–2005) «Годы банкетов: Истоки авангарда во Франции, с 1885 г. до Первой мировой войны», включавшая в себя не только описание жизни Жарри, но и дискуссии о патафизике. За этим в 1960 году последовал специальный тринадцатый номер обозрения “Evergreen Review”, озаглавленный «Что такое ’патафизика?», также под редакцией Шаттака. Наконец, в 1965 году были опубликованы «Избранные сочинения Альфреда Жарри», совместно переведённые и отредактированные Шаттаком и Саймоном Уотсоном Тейлором.

Большим плюсом книги «Годы банкетов» стало то, что она была основательным исследованием, написанным увлекательным языком. Её подход также был необычен, для иллюстрации заявленного периода были рассмотрены биографии и работы четырёх авторов – Гийома Аполлинера, Анри Руссо, Эрика Сати и Альфреда Жарри. Подчёркивая принятие Жарри одновременного существования противоположностей, Шаттак писал: «Фрейдисты, сюрреалисты и семантики придавали разное значение неоднозначности; Жарри же рассматривал неоднозначность как стилистическую манифестацию универсального принципа обратимости. В тексте всё наделено неоднозначным смыслом; всё может быть (или стать) собственной противоположностью; не литература, а сама жизнь является величайшим каламбуром; письмо – это оговорка языка. Такой тотальный литературный промискуитет должен был привести к чудовищному» (Shattuck 1968 [1958], 241). Вот с такими мыслями он обсуждал патафизику:

[Жарри] всего лишь дал ей имя и обрисовал в общих чертах. Однако она предстаёт финальным выражением всех его взглядов, так как относится к принципам невинности и кощунства, двусмысленности и абсурда, универсальной обратимости. Они образуют мир, в котором он нарушил свою собственную идентичность и вышел за пределы литературы. Наук пьянства и ’патафизики, однако, ему не хватило, чтобы выдержать собственную тотальную галлюцинацию. В отличие от Руссо или Сати, сумевших дожить до зрелой старости в мире благочестия и чистоты, Жарри был должен умереть, дабы найти красоты «вселенной, дополнительной к существующей». Его смерть в тридцать четыре года положила конец намеренно чудовищной жизни, которая, преобразив всё прочее, сама не имела возможности переместить себя в другое место (ibid., 243).

С точки зрения Шаттака, Жарри совершил «самоубийство посредством галлюцинации», и именно такая комбинация литературы и образа жизни стала сутью патафизики. Это прочтение оказалось привлекательным для зарождавшейся контркультуры самопознания (порой посредством выпивки или наркотиков). Последующие исследователи, включая Мишеля Арриве и Алистера Бротчи, возражали, указывая, что такая трактовка всё же видится им неполной: «Миф Жарри не должен замещаться ни его произведениями, ни его жизнью; скорее, он должен рассматриваться как их неизбежное побочное явление, поскольку он возник из идентичных импульсов с его стороны» (Brothie 2011, 306).

Шаттак вступил в Коллеж ’патафизики в 1952 году, и с публикацией его книги «Годы банкетов» начался его быстрый подъём в иерархии Коллежа. В том же году он стал Регентом Прикладной Матеологии, а вскоре и Проведитором-Генеральным Распространителем всея Островов и Америк (а это высший ранг для англоязычного мира). Его «Сверхпороговая записка» (Shattuck 1960b) вскоре была переведена на французский как “Au seuil de la ’pataphysique” (буквально «На пороге ’патафизики», с отсылкой к раннему сочинению Жарри «Перемычка»). Этот текст более чем все остальные помог пробудить интерес к патафизике в США и до сих пор остаётся самым цитируемым обсуждением упомянутой темы в англоязычной литературе.

В 1962 году Коллеж ответил на такую заинтересованность выпуском этого текста в переводе на девять различных языков. Однако скоро стало очевидным, что такой шаг был весьма спорным, и возражения взглядам Шаттака не замедлили появиться. О характере такой критики говорит следующий отрывок из вступительной статьи к № 0 “Subsidium”:

Некоторые фундаменталисты – или, скорее, те, кто относит себя к таковым, поскольку непросто быть фундаменталистом-патафизиком – упрекают текст Светлейшего Роджера Шаттака за создание видимости – несмотря на меры предосторожности, к которым он прибегает, – того, что ’патафизика может представлять сходство, пусть и отдалённое, с «философией», «точкой зрения», «мировоззрением», или даже, что хуже, с философией, точкой зрения, или мировоззрением, как все прочие! Однако стоит напомнить (как это указывается в начале всякого перевода), что рассматриваемый текст был всего лишь введением к выдающемуся собранию патафизических работ, размещённому в № 13 “Evergreen Review”: таким образом, всё в этих пролегоменах, что может напоминать (хотя бы отдалённо!) упорядоченный трактат, было бы компенсировано и уравновешено этой подборкой избранных фрагментов. Было ли ошибкой издавать это отдельно, пусть и с предупреждением читателей? Существовала материальная необходимость: когда думаешь о сложностях с изданием этого труда на девяти языках, едва ли можно ожидать или даже представить, что сто шестьдесят страниц дополнения также будут переведены на все девять языков! Да и сам заголовок, гласящий девять раз: «На пороге», уже был красноречивым ограничением (Senninger 1964, 6).

Расширяя изначально сформулированные Жарри определения патафизики и развивая тему взаимоотношений между патафизикой и жизнью, Шаттак пошёл против некоторых устоявшихся доктрин внутри Коллежа; вследствие чего он пострадал и от порицания, и от определённой потери статуса в этих воображаемых стенах. Однако его статья открыла глаза большому миру на его собственную патафизику с помощью приёмов, о которых уже говорилось в главе 4. К примеру, его представления о ’патафизике как о форме защиты от мира или о невозмутимости патафизика при столкновении с современной бюрократией были и в самом деле именно такими темами, которые вдохновляли многих, если сравнивать это с их относительно замысловатыми текстами, введением к которым они служили. Выход тринадцатого номера “Evergreen Review” стал важнейшим поворотным пунктом в становлении патафизики в англоязычном мире, и задал своего рода тональность на будущее. Для некоторых такая популяризация означала привнесение понятий, разрушающих науку. Но с другой стороны, это дало именно то, что и должно было дать: порог, через который многие переступали, попадая в патафизическую вселенную, знакомясь с литературой, которая иначе осталась бы для них маргинальной.

РОДЖЕР ШАТТАК. «СВЕРХПОРОГОВАЯ ЗАПИСКА» (1960)

Мир готов к ’патафизике – почти так же готов, как к внешнему космосу. ’Патафизика, занимая некое внутреннее пространство, в котором мы одновременно являемся наиболее и наименее всего самими собой, всегда пребывала здесь. Она и останется здесь; в отличие от других пространств её никогда не покорят. Но эта Наука Наук только 60 с чем‑то лет как обзавелась именем и местом на Земле, и в последнее время её скрытое присутствие стало уж слишком заметным в некоторых важных сферах человеческой деятельности. Значит, пришло время поговорить о ’патафизике.

Давайте вспомним несколько самых значимых событий прошлого года. Одна британская газета организовала гонку от лондонской мраморной арки до известняковой арки в Париже, и вся Европа, разинув рты, в восторге наблюдала, как роллер в котелке, несколько плейбоев, бездельничающих ещё с двадцатых, три авиастроительные корпорации и наконец сами Королевские военно-воздушные силы подключились к делу. Западные технологии достигли наивысшего выражения свободного предпринимательства (дорогой ценой) в этой авиационной прыг-скок эстафете, организованной с куда большим вкусом, чем горячая война, и с эффективностью газетного листа. Пусть наши лидеры усвоят этот урок. Несколькими месяцами ранее один дипломат по оплошности сделал признание: оказывается, он сам и его коллеги из других стран, ежедневно рискуя своей репутацией и будущим своих государств, пытаются ввернуть в протоколы конференции словечки типа «единорог» или «гермафродит» – любое диковинное слово, о котором предварительно договариваются игроки. Побеждает тот, кто первым употребит условленное слово так, чтобы это не выглядело неестественно. Остаётся только восхищаться этими бедными госдеятелями, старающимися приукрасить свою унылую жизнь, посвящённую культурному обмену и разоружению. Но кот выпрыгнул из мешка: наконец‑то с дипломатии снята маска – это международная игра в слова.

В том же прошлом году один физик развил теорию о том, что каждая заряженная частица во вселенной уравновешивается не только частицей с противоположным зарядом в том же атоме, но также и противоположно заряженной частицей из совершенно другой «фантомной» вселенной, преследующей ту первую, словно призрак. Зазеркальный мир Алисы, оказывается, существует прямо здесь, вокруг нас, если бы мы только могли поменять все знаки нашего мышления или бытия.

Задумайтесь на мгновение над этими событиями. Высшие проявления конкурентного индустриального общества, международного управления и науки – это чистая ’патафизика. Под каким бы углом зрения вы их ни рассматривали, вы не сможете разглядеть в них что‑то более значимое, нежели симптомы коллективной истерии или апатии. В реальности (в силу описанного от этого слова мне придётся отказаться) они знаменуют финальную стадию неосознанно практикуемой ’патафизики, до её перехода на высшую, осознанную стадию. Вышеописанные события демонстрируют, на какие отчаянные меры идут люди, изголодавшиеся по новой науке; теперь голодать им не придётся.

Величественная, словно комета, прилетающая раз в тысячу лет, в прошлом году во Франции посреди всего этого жалкого квохтания в частном доступе появилась красочно изданная книга, она указует путь к высшим уровням мышления: «Opus Pataphysicum, завещание почившего Его Великолепия, доктора И.‑Л. Сандомира, Вице-Куратора и Основателя Коллежа ’патафизики, предваряющее его работы в ’патафизике».

Сейчас мне, пожалуй, следует сделать неуместное пояснение: я абсолютно серьёзен. Серьёзно.

Тогда что же такое ’патафизика? Это вовсе не какая‑то новая литературно-философская школа, зародившаяся в Париже и представленная ныне вниманию ненасытной американской публики. Я повторяю, ’патафизика существовала всегда, с тех самых пор, как человек впервые поскрёб затылок, чтобы успокоить зуд ворочающихся мыслей; с тех самых пор, как Сократ доказал Менону, что его мальчишка-раб всегда знал теорему Пифагора⁵⁷; с того самого дня, как Панург победил того английского учёного в диспуте знаками; с тех пор, как Льюис Кэрролл установил равноценность капусты и королей. Но только к концу девятнадцатого века, когда наука, искусство и религия вплотную подошли к столкновению во тьме, ’патафизика сбросила свои маски и раскрыла свои намерения. Орудием, избранным ею, был Альфред Жарри, снискавший скандальную известность тем, что провозгласил себя создателем буйного школярского фарса «Убю король», поставленного в Париже в 1896 году. Жарри позаимствовал у Папаши Убю его «науку ’патафизики» и приписал её новому персонажу, доктору Фаустроллю. В книге, остававшейся неопубликованной при его жизни («Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика», 1911), а также в серии романов, поэм и очерков Жарри детально разрабатывал и применял эту науку наук. И Жарри, и ’патафизика оставались спорными темами во французской литературе в периоды господства символизма, дада, сюрреализма, и даже экзистенциализма⁵⁸. Далеко неоднозначные похвалы исходили от Аполлинера, Макса Жакоба, Андре Бретона, Андре Жида, Антонена Арто и Раймона Кено. ’Патафизике порой тяжело было сохранять свою идентичность вплоть до конца Второй мировой войны, когда, наконец, был основан Коллеж ’патафизики. По мере его разрастания появились серия статутов, сложная иерархия, комиссии и подкомиссии, ссоры и примирения, ежеквартальное обозрение, издательство, представительства по всему миру и иногда – публичные мероприятия. Во всех видах своей внутренней и внешней деятельности Коллеж культивировал патафизическое отношение к жизни, пока не появилась возможность просто сказать вместе с Папашей Убю: «’Патафизика – наука, нами придуманная. Человечеству так её не хватало». В свой черёд Фаустролль выразился ещё короче: “La ’Pataphysique est la science…”⁵⁹

Но всё‑таки, что же такое ’патафизика? Реальная, но полулегендарная фигура Жарри предоставляет нам самый лёгкий доступ к ней. Родившись в 1873 году и прославившись уже в 22 года своими рано развившимися талантами и нарочитой эксцентричностью, Жарри жил полностью открытым своей эпохе. Он принадлежал к богемному миру монмартрских кабаре, ему была близка великая традиция едкого юмора, что, сказать по правде, было следствием этой нищенской экзотичности. Он сдружился с символистами, и те публиковали его, он разделял их чувство музыкальности и многозначности языка как отражения скрытых отношений между всеми живыми существами. Он ощущал притягательность оккультизма, волны розенкрейцерства, сатанизма и эзотерического знания, набиравших популярность на протяжении века. И, без внутреннего конфликта, он оказался вовлечён в трансформацию, развернувшуюся в науке, – не в издыхающий позитивизм своей родной страны, но в высшей степени творческие исследования нового поколения британских мыслителей, таких как лорд Кельвин (в вопросах относительности и единиц измерения), Чарльз Вернон Бойз (его замечательная книга «Мыльные пузыри и формирующие их силы» была как раз переиздана прошлой осенью в серии “Science Studies”) и, безусловно, Герберт Уэллс. Наконец Жарри приветствовал бесстрашный динамизм анархистов, вознамерившихся, подобно Убю, разрушать, дабы созидать на руинах. Не затрагивая большую часть общества, эти силы редко сближались друг с другом и действовали разнонаправленно. Именно талант самого Жарри преобразовал их в единую науку ’патафизику. Её можно считать методом, дисциплиной, верой, культом, точкой зрения, шарлатанством. Она – всё это и ничего из этого.

Мы подошли к тому месту, когда необходимо взяться за противоречащую самой себе задачу – дать определение ’патафизике в непатафизических терминах.

1. ’Патафизика – это наука, изучающая области, находящиеся за пределами метафизики; или же ’патафизика лежит столь же далеко за пределами метафизики, как та за пределами физики – в том или ином направлении.

Однако слово «метафизика» может обозначать всё, что вы пожелаете, отсюда её неослабевающая популярность. Для Аристотеля она означала только лишь пространство для обсуждений, за которое он принялся после физики. Патафизик созерцает всю сотворённую вселенную и все остальные вместе с ней, и видит, что они не хорошие и не плохие, они патафизические. Рене Домаль, писавший в двадцатом веке, говорил, что он хотел бы сделать для метафизики то, что Жюль Верн сделал для физики. Таким образом, ’патафизика, выходя далеко за любые пределы в любом направлении, предлагает нам путешествие с открытиями и приключениями в мир, который Жарри называл «эфирностью». А это, конечно же, то, где все мы живём.

2. ’Патафизика есть наука частного, наука законов, управляющих исключениями.

Пространство за пределами метафизики не будет постигнуто с помощью всё больших и больших обобщений; в этом заключалась ошибка современного мышления. Возврат к частному показывает, что каждое событие определяет закон, свой частный закон. ’Патафизика соотносит каждый предмет и каждое событие не с любым обобщением (что было бы лишь штукатуркой поверх исключений), а с уникальностью, делающей их исключительными. Таким образом, наука ’патафизика не исцеляет, не предусматривает прогресса, отвергает все претензии на «совершенствование» текущего положения вещей и остаётся незапятнанной никакими призывами. ’Патафизика является чистой наукой, без законов, и потому её невозможно объявить вне закона.

3. ’Патафизика есть наука воображаемых решений.

В области частного каждое событие происходит из бесконечного множества причин. Таким образом, все решения частных проблем, все приписывания причин и эффектов основываются на произвольном выборе (это ещё один термин для научного воображения). Назовём мы Гравитацию искривлением пространства или электромагнитным притяжением – будет ли какая‑нибудь разница оттого, какое решение мы изберём? Понимание и того, и другого требует серьёзного упражнения в научном воображении. Наука должна избрать решение, удовлетворяющее фактам, – будь то путешествие света или падение яблока. ’Патафизика приветствует все научные теории (они становятся всё лучше и лучше) и каждую из них рассматривает не как обобщение, но как попытку, порой героическую, а порой жалкую, объявить одну точку зрения «настоящей». Изучающие философию, вероятно, помнят немца Ганса Файхингера и его философию «как если бы». Нескладно, но настойчиво он заявлял, что мы строим свою собственную систему мышления и ценностей, а затем живём «как если бы» реальность подтверждала её. Идея «истины» – самое воображаемое из всех решений.

4. В рамках ’патафизики все предметы равнозначны.

Патафизик не только признает отсутствие окончательного научного объяснения устройства вселенной, он также отвергает все ценности – моральные, эстетические и прочие. Принцип универсальной равнозначности и изменения противоположностей суживают мир в его патафизической реальности до исключительно частных случаев. Тем более что патафизик должен получать удовольствие от «работы», причём самыми разнообразными путями, должен отвечать позывам, нормальным и «ненормальным», плоти и духа, должен иногда вести себя тактично по отношению к соседу и даже играть «ответственную» роль в обществе. ’Патафизика не проповедует ни бунт, ни покорность, ни новую мораль, ни аморальность, ни политическую реформу, ни реакцию, и, конечно, не обещает счастья или несчастья. Какой смысл, ведь всё равнозначно?

5. ’Патафизика в целом невозмутима.

Для большинства своих современников Жарри казался шутом или безумцем. В этом первая из ошибок непонимания. ’Патафизика не имеет ничего общего ни с юмором, ни с культивируемым безумством, которое протолкнул в моду психоанализ. Жизнь, конечно же, абсурдна, и просто нелепо воспринимать её всерьёз. Серьёзно только комическое. Поэтому патафизик остаётся абсолютно серьёзным, внимательным, невозмутимым. Он не разражается смехом или проклятиями, когда его просят заполнить в четырёх экземплярах анкету о его политических или сексуальных предпочтениях: напротив, он заполняет все четыре листа разными и одинаково правомерными ответами. Его невозмутимость даёт ему анонимность и возможность наслаждаться во всей полноте патафизической сочностью жизни⁶⁰.

6. Все вещи патафизичны; однако мало кто занимается ’патафизикой осознанно.

Между простыми людьми и осознающими патафизическую природу мира (и их самих) нет разницы в ценности, только в состоянии. Коллеж ’патафизики не лучше и не хуже Французской Академии или Вспомогательного мужского тройственного комитета Хиллдейлского садового клуба по изничтожению ядовитого плюща. Однако Коллеж, осознающий свою природу, может наслаждаться зрелищем своего собственного патафизического поведения. И какая ещё наука, кроме ’патафизики, может совладать с сознанием, «само»-сознанием, беспрестанно вырывающимся из себя на просторы эфирности? Gidouille, или монструозное брюхо Папаши Убю, олицетворяется спиралью, которая в ’патафизике доктора Фаустролля превращается в символ эфирного сознания, вечно вращающегося вокруг самого себя. В символ ли? Теперь все слова являются патафизическими, будучи равными.

7. Нет ничего за пределами ’патафизики; ’патафизика – это абсолютная оборона.

Подобно ученику чародея, мы стали жертвами нашего собственного знания – главным образом наших естественнонаучных и технических знаний. В ’патафизике наша единственная защита от нас самих. ’Патафизика вряд ли изменит историю: эта великая импровизация прошлого уже принадлежит Науке Наук. Но ’патафизика позволяет немногим под прикрытием своей невозмутимости жить по собственным правилам: Убю или Фаустроллю, тебе или мне. Внешне кто‑то может пунктуально следовать ритуалам и условностям цивилизованной жизни, но внутренне он глядит на такое послушание с любовью и радостью художника, выбирающего свои краски, – или, возможно, хамелеона. Тогда ’патафизика – это внутреннее отношение, дисциплина, наука и искусство, позволяющее каждому проживать свою жизнь как нечто исключительное, не следуя никаким законам, кроме своих собственных. […]

15‑го клинамена П. Э., в праздник Изобретения ’патафизики (Shattuck 1960b, 24–33).