Зак

Ужин я начал готовить загодя, практически, как Марша уехала на работу. Точнее, чуть позже, когда рассвело, чтобы не зажигать свет. Всё равно заняться было нечем. Но сам не ел. Сначала был сыт завтраком, а потом к соседским головешкам подъехали мои коллеги, и стало не до еды. И вот теперь, чудом добравшись до пункта назначения, поужинав и устроившись рядом с Маршей, я чувствовал себя человеком. Пусть не совсем нормальным, но всё же не загнанной лошадью по дороге на бойню.

У меня даже мозг включился!

Марша рассказала, как попыталась добраться до отчета, которого не оказалось на месте. Версию о промывании мозгов можно было считать доказанной. И из этого утверждения следовало, что наш убийца сегодня был в музее — если только Элизабет не обладательница золотой парочки Оскара и Эмми. И это существенно сужало круг подозреваемых. С мотивами, думаю, разбираться бессмысленно: очевидно, что преступник — больной на голову псих. Но у нас есть ещё один ограничитель — возможности!

И если, как предполагает Марша, всё началось с раскопок в усыпальнице жреца, то самое время отделить зерна от плевел!

— Дебора, расскажите, пожалуйста, о той поездке поподробнее, — включил я профессионала.

— Марша, он такой котик! — умилилась Маршина бабушка, и я с ужасом представил, какой неимоверной поражающей силы получится смесь, если познакомить ее с моей бабулей. — Хорошо! — Она сложила перед собой руки, как примерная ученица. — Эти раскопки вошла в анналы под названием “Экспедиция раздоров”!

— Это из-за ссоры дедушки и Коулмена? — уточнила Марша. — Или из-за твоей шуточки над Алисией?

— Не "моей", дорогая, а "неустановленного лица"! Не “шуточки”, а “воспитательной работы”! Впрочем, работа была проведена впустую. Но вообще экспедиция и вправду оказалась словно проклятой. Рецензентом на ту пресловутую статью Фостер оказался Эдриан Вудс…

— Прославленный дедушка нашего Вирджила? — поразилась Марша, и я тоже оценил всю глубину научной Санта-Барбары.

Дебора кивнула:

— Да, он был глубоко оскорблен, когда Алисия пожаловалась ему на мою фальсификацию. Не имея, к слову, никаких доказательств! Но Эдриан поверил…

Я бы тоже поверил на месте Эдриана, кем бы он ни был.

— …И велел Вирджилу поменять научного руководителя, — закончила бабуля.

— Вудс-младший когда-то занимался под руководством дедушки? — Марша прижала ладонь к губам, будто хотела сдержать что-то нецензурное.

— Не то чтобы прямо занимался, но он специально пошел в группу к Эдварду и, к слову, тоже студентом участвовал в этих раскопках. Ты его не помнишь, Марша? — обратилась Дебора к внучке.

Та помотала головой:

— Ба, ну вот до студентов мне точно не было никакого дела! Вокруг были настоящие древнеегипетские штучки и Алистер Коулмен! — Здесь Марша смутилась и бросила извиняющийся взгляд на меня.

Да чего уж! Теперь ее былой интерес к наставнику мне уже совершенно не критичен. Особенно после вчерашнего.

— Я тебя понимаю. Совершенно непримечательный был молодой человек, если не брать в расчет самомнение. В общем, Эдвард не слишком расстроился. Его вообще мало интересовало всё, что не касалось древностей. А ещё после экспедиции к нам устроился работать охранником Стивен Мерфи, огромный, как медведь гризли, спецназовец с наградами во всю грудь!

Марша изобразила всепоглощающее любопытство.

— А Алисия тогда как раз развелась со своим супругом… — прогундела в нос Дебора, показывая всем видом, насколько это приватная сплетня. — И положила на него глаз!

— А он? — Марша подставила кулачок под подбородок.

— А он никак! — фыркнула Дебора со значительным видом женщины-вамп.

— Ба!..

— Что “Ба!”? Я не давала никаких поводов! И Стивен не давал! Алисия сама придумала и сама обиделась!

Когда кто-то кому-то не дал, это всё же серьезный повод для обиды. Для многих. Присутствующих мы, конечно, в расчет не берем.

Мы — не такие!

…Видимо, всё же паскудным человеком был этот Хапусенеб, раз даже на раскопках его усыпальницы разгорелся холивар!

— В общем, экспедиция вышла на диво скандальная, — продолжила Дебора Уайт, — но какое отношение она может иметь к нашим сегодняшним проблемам, я так и не поняла.

— Это моя версия, мэм, но я считаю, что браслеты Хатшепсут были каким-то способом активированы, из-за чего амулеты с остаточной силой вернули себе силу. Полагаю, что это был ритуал жертвоприношения, описание которого убийца получил из отчета двадцатилетней давности. — Я старательно продумывал каждое слово, чтобы не сесть в лужу. — Скажите, пожалуйста, переводы текстов из усыпальницы где-то были опубликованы? Насколько широкий круг лиц мог иметь к нему доступ?

На губах Марши мелькнула тень улыбки.

Всё-таки сел!

— Молодой человек, разумеется, они не были опубликованы, потому что их никто не делал! — подтвердила мое предположение Дебора Уайт.

— А разве не в этом суть археологии?

— Иероглифика — это очень сложно, Зак, — вмешалась в разговор Марша. — Иногда иероглиф использовался в качестве буквы, иногда — означал слово, и в зависимости от контекста это могли быть разные слова. Поэтому перевод текстов идет, но очень медленно. В первую очередь исследователи работают с наиболее известными памятниками истории, например, гробницами фараонов или храмами. Хапусенеб хоть и играл важную роль в свое время, но в более чем трехтысячелетней цивилизации Древнего Египта он так, случайный чих. — Она извинительно улыбнулась. — Если кто-то сумел извлечь из настенных надписей описание ритуала, он очень хорош в египтологии!

— Или очень упорен! — возразил я.

— Или хорош и упорен! — пошла на компромисс Марша. — Но для упорства должны быть какие-то основания. Чтобы убить годы на перевод, нужно видеть цель, во имя которой ты это делаешь. Ожидать найти там что-то ценное, понимаешь?

— Ну вот здесь есть нюанс… — немного смутилась Дебора Уайт, что, по моему не самому компетентному в ее отношении мнению, для нее было не слишком типично. — Помнишь, я тебе рассказывала о шутке с Алисией?

— Которая “воспитательная работа”? — уточнила Марша.

Бабушка кивнула.

— Суть шутки сводилась к следующему. В отчете, из которого Алисия утащила материалы для своей статьи, говорилось о важности браслетов в погребальных ритуалах жрецов Амона как символа реинкарнации.

Я, конечно, не понял, в чем заключалась соль шутки, но на этих словах Марша не сдержала смешок — видимо, идеи реинкарнации в Древнем Египте были не в чести. Или их попросту не было.

— В качестве иллюстрации этой мысли приводился отрывок надписи со стены в погребальной капсуле. “Благоволение Амона — дар и проклятие. Он вознес меня к небесам и низверг в самую грязь. Придет время, и я в другом пробужу силу и свяжу братьев, чтобы стать первым и управлять миром”.

— Это ты сама придумала, Ба?

— Нет, конечно! Это неустановленная личность! Но текст-то был верный, я как сейчас помню: “Тайна откроется достойнейшему из сынов, кто помнит и чтит мою память, прольет кровь свою, принесет жертву и вернет наследие”.

— Ты не могла найти что-нибудь более безопасное для своей задумки? — Марша нахмурила брови.

— Здесь же идеальная зацепка, вот это: “я в другом”. Где я ещё такое найду? И вообще, это была не я! Это кто угодно мог быть!

— То есть формально убийцей может оказаться кто угодно из тех, кто был в курсе “шутки”, — подвела итог Марша.

— Формально убийцей, — поправил ее я, — может быть кто угодно из тех, кто имел доступ к отчету экспедиции.

— Но Ба говорила, что… — Марша бросила быстрый взгляд на родственницу, — …эта часть отчета очень быстро из него исчезла!

Я поднял руки в знак согласия:

— Пусть так. Чисто теоретически этим психом может быть любой участник экспедиции или имевший доступ к надписям, но практически — это кто-то, кто сейчас работает в музее, имел возможность подкорректировать воспоминания хозяйке архива и подменить браслет.

Марша закивала:

— И теперь я совершенно точно уверена, что браслет — фальшивка!

— Итого, кто у нас в подозреваемых? — продолжил я и с сожаление вычеркнул из их числа Алистера Коулмена. Можно было предположить, что это всё же был он, но кто-то перехватил у бывшего начальника Марши эстафетную палочку, но браслет, который теперь сиял у Марши на плече, всё менял... — Кстати, а вот объясните мне: как браслеты оказались у нас? Я точно свой не надевал и, насколько я помню, мне его даже не надевали… Конечно, какое-то время я находился без сознания…

В голове снова мелькнуло какое-то воспоминание — словно вспышка — и растаяло без следа.

— Да, — согласилась Марша, — такое впечатление, что браслеты сами выбирают себе хозяина.

— “Придет время, и я в другом пробужу силу”... — задумчиво повторила Дебора. — “Я” — только “в другом”. Может, имеется в виде “такой же как я”? То есть браслет выбирает нового хозяина, похожего на первого? Марша — хранительница знаний, вы, Зак — защитник, готовый пожертвовать собой. А Урей, похоже, достался кому-то с соткой по уровню подлости и заносчивости… Ну тогда это Алисия Фостер!

— Алисия бы не справилась с переводом! — возмутилась Марша.

— Тогда остается только Вудс? — казалось, удивилась ее родственница.

— Еще имеется ваш Стивен Мерфи, — напомнил я.

— Он тем более не способен перевести текст! К тому же у него не было возможности подменить браслет: он не получал его на руки! — встала на защиту безопасника Марша.

— Но я должен был обозначить. Значит, остается только Вудс с его бизнесом, поставленным на широкую ногу, — подвел я итог.

— Только его образ у меня никак не вяжется с маньяком, — пожаловалась Марша.

— Обычно маньяки не похожи на маньяков. Иначе их бы давно всех переловили, — напомнил я.

— …А вот на психа, кстати, он очень похож!

— Боюсь, это нам не поможет, Марша. Всё о чем мы сейчас говорим — это всего лишь версии. Пустое сотрясание воздуха глазами суда. А в нашем положении, что в твоем, что в моем, нужны твердые улики. С уликами у нас туго. Пока все улики против нас. Как и время…

— Ба, нам нужен отчет! Ведь недаром преступник не только его украл, но и постарался стереть следы самой кражи! — Марша вцепилась пальцами в сухонькую руку бабушки. — Ты можешь попросить кого-нибудь в Лондоне прислать его нам? Например, по факсу. Или отсканировать.

— Внученька, к сожалению, отчет где-то у дедушки в неразобранных материалах. А там сам черт ногу сломит. Не представляю, кто там может что-то найти!

— А ты?

— Я?! Но ведь я же здесь!

Марша молча и трагично глядела на Дебору.

— Ладно, ты права. Лечу в Лондон! — согласилась та и встала из-за стола.

— Вы что, прямо сейчас собрались? — дошло до меня, и я тоже поднялся, четко давая понять, что категорически против.

— Ну а что?! — вскинулась Дебора.

— Если коротко, то мы кровно заинтересованы, чтобы вы долетели на своей тойоте до ближайшего аэропорта. А для этого вам нужно хоть немного поспать. Я настаиваю!

— Да, Ба, мы ценим твое желание помочь прямо сейчас, но лучше утром. Давайте спать! — Марша заразительно зевнула.

Смирившись с неизбежным, Дебора согласилась, и мы занялись организацией ночевки. Печь была только здесь. Сдвинули стол к стене и перенесли сюда, в протопленное помещение, пару кроватей. Мы с Маршей легли на одну. Ни о какой близости речи не шло: все были вымотаны. Только нежность. Невесомый поцелуй в висок. Ободряющие объятие. Пожатие рук, обещающее, что всё будет хорошо. Я уткнулся носом в кучерявый затылок и почти сразу провалился в сон.

…Когда слухи о смерти божественной моей госпожи поползли по Керме, главному городу Нубии, мы уже были в подготовке к отходу: черную весть в наш дом принесла та, кого я нынче зову дочерью и чье настоящее имя запретил себе произносить даже мысленно.

Рабы и слуги мелькали по дому бесшумными тенями, увязывая пожитки, и женщина, которую я назвал своей женой, придерживая рукой тяжкое чрево, приглядывала за последними приготовлениями.

Названная дочь хмурилась: ей не нравился мой план, хоть она и не ведала всего. И она, упрямая и умная, как моя госпожа, не теряла надежды меня отговорить. Но я все решил. И я знал, что так будет правильно и хорошо.

Когда в день нашего бегства из Египта госпожа моя отдала дочери свой браслет — браслет , который до того не могла снять, и я тоже сумел снять свой, что был до того частью меня, как моя собственная кожа, стало ясно: отныне, выполняя волю моей госпожи, я могу рассчитывать только на себя. Божественного дара огня и бессмертия, а с ними непобедимости, у меня больше нет.

Потому ныне все, кто дороги моему сердцу, уходят, а я остаюсь, чтобы защитить их. Чтобы никто не пошел больше по их следу.

И даже дочь госпожи поняла, что так надо, и смирилась. Только вздохнула:

— Постарайся выжить. Я сберегу твою кровь, — сказала мне та, чье благополучие ныне было смыслом моего существования, и бросила взгляд на двух мальчишек, что стояли подле своей матери, держась за ее юбки. — Когда все закончится, поезжай в Кархемиш. Найдешь нас там. Мы будем ждать тебя.

В Кархемиш, богатый торговый город в Ханни, придумал увезти ее муж — не самый знатный и не самый богатый, но заботливый и готовый оберегать упавшее ему в ладони сокровище. Всякий раз, когда названная дочь моя украдкой бросала на него взгляд, её щеки наливались румянцем, а в глазах появлялся счастливый блеск. Что до знатности и богатства… госпожа моя позаботилась о том, чтобы ее дитя могло не тревожиться о богатстве будущего мужа. Знатность же… Помнится, был у нее жених, равный ей в знатности. Да.

От него и бежала она из Кермы, не считаясь с убытками.

Караван уходил в ночь — так больше удастся пройти до того, как на небосклон поднимется око Амона и на землю обрушится изнуряющая жара, так меньше глаз увидит, куда двинется вереница верблюдов.

Караван уходил, а я оставался.

Уезжая, дочь моей возлюбленной госпожи не брала с собой многого: отъезд двух женщин и детей следовало сохранить в тайности. И оттого дом, обжитый за пять лет, выглядит не разоренным, почти жилым. Рабы, убранство, утварь…

Супруг моей названной дочери, покинувший город с отрядом верных людей заранее, а перед тем пустивший слухи о долгой торговой поездке, присоединится к каравану в дневном переходе от Кермы, и, запутав следы бегства, доставит свою драгоценную супругу к их новому дому.

Я же… Я же завершил последние дела и готов встречать дорогих гостей.

Рабы и рабыни из милосердия опоены зельем — их смерть будет легка, и я лично, выбрав из рабынь самых подходящих, отнес их на ложе в господские покои.

Вязанки хвороста, разложенные вдоль стен, щедро политы маслом, и тлеющие угли ждут своего времени.

Когда те, кто послан щенком, дабы вернуть ему беглую принцессу, ворвутся в дом, достаточно будет опрокинуть любую из жаровен, и жадное пламя разойдется быстро и неудержимо — и после никто не сможет сказать, сколько в этом пламени погибло людей, и была ли среди них та самая — с божественной кровью.

Устроившись так, чтобы тело не затекало и к оружие можно было дотянуться в любой миг, я поправил браслет на плече. По нему меня должны опознать после, когда все задуманное будет исполнено, и приготовился ждать. Я думал о том, что когда-нибудь, когда меня не будет, кровь моя вновь пробудит дар Амона, чтобы защитить потомков госпожи моей — как было предсказано ею.

…Они пришли в самый тёмный час перед рассветом, когда змей хаоса Апоп поджидает солнечную ладью бога Амона, чтобы поглотить его и ввергнуть мир во тьму.

Забрехали псы во дворе, но злой лай сменился скулежом, а дверь слетела с петель, вынесенная гостями вместе со запорами. Не знаю, чего они ждали, — но точно не железного грохота, с которым перевернулась заполненная углями жаровня… И я черной тенью метнулся навстречу пришедшим с обнаженным оружием, чтобы не дать им ни убить занимающееся пламя, ни бежать от него.

Уезжая, Нефрура — теперь уже можно звать ее так хотя бы в мыслях, теперь уже не страшно — Нефрура сказала, что они будут ждать и чтобы я постарался выжить. Я не ответил ей, не желая множить лжи и давать обещаний, которые не исполню.

Я умирал не раз — и всегда возрождался. Теперь же пришло время мне умереть окончательно. Ибо зачем мне жить, если под солнцем нет больше моей возлюбленной госпожи? Уж лучше уйти с честью в бою. Я до конца исполнил волю госпожи моей. Жертва ее была не напрасна: пусть Нефрура не стала царицей, но жила в любви и радости.

И когда среди озверевших языков огня, который больше не слышал моей воли и не подчинялся ей, в меня вонзился чужой клинок, я умер.

И был счастлив.