Глава 20

Прошло уже часа два с тех пор, как Дориан исчез из зала, отправившись в доки. Эдмунд был в такой эйфории, словно уже выиграл войну. Всё это время он ходил вокруг меня, как павлин, и смотрел обожающим взглядом. Но в этом взгляде не было и доли того огня, что горел в глазах Дориана. Не было той первобытной, обжигающей страсти, от которой перехватывало дыхание.

Я уже начала думать, что операция прошла гладко, когда краем глаза заметила движение у колонны. К Эдмунду направлялся один из его гвардейцев. Молодой парень с напряжённым лицом, явно собиравшийся доложить о проблемах в доках.

Но Эн оказалась быстрее.

Она "случайно" столкнулась с ним и бокал с красным вином эффектно опрокинулся прямо на его мундир. Гвардеец хотел возмутиться, но Эн уже щебетала извинения, её смех звенел, как хрусталь, а легкая рука, будто невзначай, легла ему на плечо. Через минуту они уже шли к уборной, и я видела, как гвардеец постепенно расслабляется под её болтовнёй. Там, за закрытой дверью, его уже ждал Морвен с шприцом со снотворным. Зелье, которое вырубит парня на пару часов и сотрёт последние воспоминания о этом вечере.

Второй гвардеец оказался хитрее. Он обходил зал стороной, стараясь не привлекать внимания. Но Морвен уже двигался ему навстречу. Алхимик "случайно" задел его плечом, и в тот же миг гвардеец покачнулся, его глаза закатились. Морвен тут же подхватил его, изображая заботливого собутыльника, и громко посетовал, что бедняга перебрал с вином. Двое слуг поспешно вывели спящего гвардейца на свежий воздух.

Третий оказался самым настойчивым. Он уже почти прорвался к Эдмунду, когда Эн "неосторожно" толкнула его прямо в объятия жены какого-то герцога. Та моментально устроила скандал, видимо, приняла его за ухажёра. Слугам пришлось буквально выставлять гвардейца из зала, пока он пытался оправдаться.

Я видела, как Морвен и Эн перекинулись короткими взглядами. Их работа была безупречна. Ни один из людей Эдмунда не смог доложить ему о проблемах в доках.

И тут в дверном проёме бального зала появился Борк.

Он стоял неподвижно, его тёмная фигура сливалась с тенями. Наши взгляды встретились, и он коротко кивнул мне, едва заметно, но я поняла. Дориану удалось украсть контрабанду. Операция завершена успешно.

Теперь можно было не беспокоиться о том, что Эдмунду донесут новости.

— Дорогая Дева, могу ли я надеяться, что после сегодняшнего вечера вы согласитесь провести завтрашний день в моей компании? — Эдмунд наклонился ближе, и его голос стал мягче, интимнее. — С утра я планировал съездить в свою летнюю загородную резиденцию, недалеко от столицы.

Я про себя усмехнулась. То есть ты тащишь меня смотреть резиденцию погибшей жены. Что ж, логично. Она в четыре раза больше его загородного поместья недалеко от Валькуры, и там было чем похвастаться перед гостьей. Видимо, в столицу он пока меня боялся приглашать. Может, боялся, что кто-то более знатный меня уведёт.

— Конечно, я согласна, — ответила я, и в моём голосе звучала поддельная нежность.

Ещё бы. Приглашение в дом считалось актом сближения. Он делал первые шаги. А мне было важно другое. Там, за высокими стенами летней резиденции, жили мои дети. Моя душа.

— Отлично, тогда завтра рано утром я заеду за вами, — он наклонился, чтобы поцеловать мою руку.

Его губы замерли, слишком на долго прижавшись к моей ладони. Мне уже хотелось выдернуть руку, но тут к нам резко подошёл ещё один из гвардейцев Эдмунда.

— Простите, герцог, важные новости! — быстро произнёс гвардеец, и в его голосе звучала тревога.

— Простите, дорогая, я на минуту.

Они отошли, и я увидела, как побледнело лицо Эдмунда, а потом как оно покраснело от гнева. Его кулаки сжались, челюсть напряглась.

Значит, этот всё-таки доложил. Но было уже слишком поздно, контрабанда исчезла, и Эдмунд ничего не мог сделать.

— Простите меня, дорогая, — Эдмунд вернулся ко мне, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я не смогу вас проводить. Срочные дела.

Он ещё раз поцеловал мою руку, на этот раз быстро, едва касаясь, и быстрым шагом удалился, даже не оглянувшись.

Игра началась на двух фронтах.

Я хищно улыбнулась.

..

В свою комнату вернулась я уже за полночь.

Я уже сняла серебряное платье и осталась в одном шёлковом халате и сорочке, когда дверь моей спальни распахнулась без стука.

На пороге стоял Дориан.

Всклокоченный, с расстёгнутым воротом рубашки, пахнущий грозой и дымом. Он выглядел решительным, злым и чертовски опасным. Мне показалось, он сам не понимал, зачем пришёл.

Я застыла посреди комнаты. Я должна была прогнать его. Сейчас я была слишком близка к кульминации своей мести. Завтра утром я поеду в резиденцию Эдмунда. Завтра я увижу своих детей. Сейчас нет места для чувств, для слабости, для него.

Но глядя в его золотистые, полные невыносимой муки глаза, я не смогла выдавить ни слова. Я не оттолкнула его. Но и не шагнула навстречу.

— Дориан, уходи, — тихо, почти умоляюще произнесла я, кутаясь в тонкий шёлк. — Мне сейчас просто не до выяснения отношений. У меня нет на это ни сил.

— Не до выяснения отношений? — Дориан издал короткий, ядовитый смешок, и в один широкий шаг оказался рядом. Его ладони железными тисками легли на мои плечи, прижимая к себе. — Не до отношений со мной, Виктория?! Но на то, чтобы крутить хвостом перед этим доркалумским ублюдком Кросс-Варном, у тебя время есть?! На то, чтобы позволять ему лапать тебя у всех на глазах, у тебя силы находятся?!

— Это другое! Ты ничего не понимаешь! — вскрикнула я, пытаясь вырваться, но его гнев уже перерос в нечто совершенно неуправляемое.

— Так объясни мне! — рявкнул он, и в ту же секунду его губы с яростной, сокрушительной силой накрыли мои.

Это не был поцелуй. Это был взрыв. Это был пожар, который как будто веками копился в его груди и наконец вырвался наружу, сжигая всё на своём пути.

Его губы были горячими, жадными, требовательными. Он целовал меня так, словно боялся, что я исчезну, словно это был его последний шанс. Его язык проник в мой рот, исследуя, требуя, заявляя права. Я ответила ему с той же страстью, с тем же отчаянием.

Между нами вспыхнула такая дикая, первобытная страсть, что рассудок вышибло в ту же секунду. Вся накопленная боль, ревность, страх и упрямство переплавились в чистый, обжигающий голод.

Я глухо застонала в его губы, и вместо того, чтобы ударить его, мои пальцы намертво впились в его волосы, притягивая к себе ещё сильнее. Его руки скользнули по моей спине, оставляя за собой огонь. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою талию, притягивая ещё ближе, ещё глубже.

— Тори… — прошептал он прямо в мои губы, и его голос был хриплым, сорванным. —Скажи мне, что ты моя.

— Я твоя, — выдохнула я, и это была правда. Вся. Без остатка. — Только твоя.

Он низко, первобытно зарычал, и в этом звуке было столько собственнической ярости, что у меня перехватило дыхание. Халат спал с плеч и упал к нашим ногам. Его руки скользнули ниже, срывая с меня и шёлковую сорочку. Его ладони были горячими, жёсткими, требовательными. Они скользили по моей коже, оставляя за собой огонь, превращая каждый нерв в оголённый провод.

Я стонала, не в силах остановиться. Мои руки уже рвали его рубашку, срывая пуговицы, мне физически необходимо было касаться его кожи, чувствовать его грудь под своими ладонями, слышать, как бьётся его сердце.

Мы рухнули на постель, ведомые единым безумным импульсом. Его тело накрыло моё, тяжёлое, горячее, и я почувствовала, как его кожа касается моей везде, где только возможно. Его губы скользнули по моей шее, оставляя за собой огонь. Он целовал каждый дюйм моей кожи, словно впитывал её, словно боялся забыть.

— Тори, — прошептал он, и его голос дрожал.

Он поднял голову, и в его глазах было столько боли, столько надежды, столько любви, что у меня перехватило дыхание. Его пальцы скользнули по моей щеке, и этот жест был таким нежным, таким бережным, что я не выдержала. Слёзы хлынули из моих глаз.

— Не плачь, — прошептал он, вытирая слёзы большими пальцами. — Пожалуйста, не плачь. Я не вынесу, если это из-за меня.

— Это не из-за тебя, — выдохнула я, притягивая его обратно.

Он наклонился и поцеловал мои слёзы нежно, почти благоговейно. А потом его губы снова стали жадными, требовательными, и я забыла обо всём — о мести, о детях, о Эдмунде, о войне. Остался только он. Только мы.

Его руки скользнули по моему телу, изучая каждый изгиб, каждую линию. Его прикосновения были одновременно нежными и требовательными, и я горела от каждого из них. Я чувствовала, как его кожа касается моей везде, где только возможно, и я хотела больше, хотела глубже, хотела его целиком.

— Тори, — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным. — Ты уверена?

— Да, — выдохнула я. — Да. Пожалуйста.

И тогда он вошёл в меня.

Медленно, бережно, словно боялся сломать. Я застонала, цепляясь за его плечи, и он замер, давая мне время привыкнуть. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала, как он тяжело дышит, как бьётся его сердце. Так же бешено, как моё.

— Ты моя, — прошептал он, и в его голосе была такая собственническая ярость, что у меня перехватило дыхание. — Моя. Понимаешь? Никто больше не коснётся тебя. Никогда.

— Твоя, — выдохнула я. — Всегда твоя.

И тогда он начал двигаться.

Медленно, глубоко, каждый раз касаясь самого сокровенного. Я стонала, не в силах остановиться, мои ногти впились в его спину, оставляя следы. Он рычал низко, первобытно, и в этом звуке было столько страсти, столько боли, столько любви, что я не выдержала, я закричала.

Его движения становились быстрее, глубже, жёстче. Я чувствовала, как он наполняет меня целиком, как его тело движется в ритме с моим, как наши сердца бьются в унисон. Я горела, сгорала дотла, и это было самое прекрасное, что я когда-либо испытывала.

— Тори, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не могу больше. Я…

— Да, — выдохнула я.

И тогда мы оба достигли пика одновременно.

Я закричала, цепляясь за него, и он зарычал, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала, как наши тела сливаются воедино. Это был не просто оргазм. Это было перерождение. Это было так, словно мы оба родились заново, в этот момент, в этих объятиях.

Потом он рухнул на меня, тяжело дыша, и я обвила его руками, прижимая к себе. Его сердце билось так же бешено, как моё. Его кожа была горячей, влажной. Я чувствовала его запах — дым, кожу, что-то дикое, первобытное.

— Тори, — прошептал он, и его голос был хриплым, усталым. — Я люблю тебя.

Моё сердце пропустило удар. Я хотела ответить, хотела сказать ему то же самое, но слова застряли в горле. Вместо этого я подняла руку и нежно, бережно коснулась его щеки.

— Спи, — прошептала я. — Мы поговорим утром.

Он усмехнулся устало, но в тоже время, счастливо и прижался лбом к моему плечу. Через несколько минут его дыхание стало ровным, и я поняла, что он уснул.

Я лежала в темноте, прижимая его к себе, и чувствовала, как бьётся его сердце. Завтра утром я поеду в резиденцию Эдмунда. Завтра я увижу своих детей. Завтра мой план приблизится еще на один шаг.

Но сейчас, сейчас был только он. Только мы.

И я наконец позволила себе заплакать. Тихо, беззвучно, в подушку.

Потому что я любила его. И это было самое страшное, что могло случиться.

…

Я проснулась, когда солнце ещё не взошло, а небо едва подёрнулось предрассветной серостью.

Дориан спал рядом — глубоко, спокойно. Его тяжёлая рука по-хозяйски лежала на моей талии, притягивая к себе даже во сне. Его лицо в полумраке казалось удивительно умиротворённым, лишённым той вечной генеральской суровости.

Сердце болезненно сжалось.

Прошлую ночь невозможно было вычеркнуть или забыть. Она стала частью меня навсегда.

Но мои планы оставались прежними. И они требовали крови.

Осторожно, стараясь не разбудить его, я выбралась из-под его руки. Быстро оделась, закрепила маску. На листе бумаги я написала коротко: «Не ищи меня. Скоро буду».

Я уходила, зная, что предаю его. Что разбиваю то хрупкое, что возникло между нами за эту ночь. Но сегодня был очень важный день, тот ради которого я восстала из мёртвых.

Когда Дориан открыл глаза под первыми лучами солнца, моя половина постели уже остыла, и пока он читал мою записку в пустой спальне, мой экипаж уже на полной скорости мчался прочь из города.

Я сидела на мягком сиденье, глядя в окно на мелькающие деревья. Напротив меня с сытой, довольной улыбкой восседал Эдмунд Кросс-Варн, упивающийся своей победой над неприступной Девой.

Мы ехали в его уединённую, закрытую от чужих глаз, загородную резиденцию.

Туда, где за высокими стенами, под надзором его личной стражи, томились мои родные дети.