Глава 11

Подземный ритуал Древних магов Восстановления Плоти начался глубокой ночью. К этому моменту Морвен проделал колоссальную, поистине титаническую работу. Он не просто нашел древний ритуал и зачитал заклинание по пожелтевшей книге. Неделями напролет биомаг без сна переписывал, комбинировал и модифицировал формулы, подгоняя их под особенности моего израненного организма. И, страшно даже представить, он многократно переделывал заклятие и даже проводил опасные предварительные опыты на живых тканях в своих секретных боксах, прежде чем рискнуть применить это на мне.

Перед тем как уложить меня на каменное ложе, Морвен напряженно выдохнул и протянул мне три склянки, приказав выпить их одну за другой, без перерыва. Первая содержала густой, горький отвар для глубокого заживления и стягивания внутренних ран. Вторая — обжигающая, пахнущая железом эссенция для укрепления костей и мышц, которым сейчас предстоит глобальное перерождение. Третья же склянка была наполнена какой-то мутной, сероватой жижей, был мощнейшим, дурманящим разум обезболивающим, от которого у меня мгновенно онемел язык, а мысли подернулись тяжелым туманом.

Я легла в центре зала на специальный каменный алтарь, он был залит пульсирующим багровым светом рунных кругов. В воздухе витал плотный, удушливый запах редких масел и алхимических солей. Я из последних сил сжимала в руке отцовский медальон, пока Эн и Морвен сосредоточенно шептали заклинания, активируя древние артефакты.

Всё сразу пошло не по плану.

Морвен предупреждал, что будет больно, но то, что обрушилось на меня в первые же секунды ритуала, невозможно было описать человеческими словами. Это была катастрофическая, первобытная, нечеловеческая боль. Такая, против которой пасовала даже сильная доза мутного алхимического наркотика. В какой-то момент багровое пламя магии вырвалось из-под контроля, безумным потоком вплетаясь прямо в мои вены.

Я ощущала, как моя кожа и плоть буквально заживо плавятся, кости с хрустом ломаются и перестраиваются заново, а по жилам вместо крови течет жидкий, кипящий огонь. Я дико кричала, но сожженные связки выдавали лишь жуткий, разрывающий горло хрип. Я балансировала на самой грани безумия и смерти, готовая сорваться в спасительное небытие.

И в тот самый миг, когда моя кожа начала плавиться, а разум готов был окончательно сдаться, в дело вмешалась Эн. Видя, что я умираю, целительница решительно встала прямо надо мной. Её лицо было бледным от страха, но в глазах горела отчаянная, яростная решимость. Эн вытянула руки и начала быстро, ювелирно вплетать в бушующий красный поток разрушительной магии Морвена свой собственный — чистый, изумрудно-зеленый поток целительной силы. Она буквально удерживала мою ускользающую жизнь, силой сглаживая пики этой невыносимой агонии и не позволяя тканям сгореть до костей.

Страшно даже представить, что случилось бы, не рассчитай Морвен дозировку своих предварительных зелий или замешкайся Эн хотя бы на секунду. Моё истощенное тело просто не выдержало бы подобного колоссального шока. Скорее всего, я бы заживо сгорела на этом алтаре, так и не дожив до финала.

Но я выжила. И в этом пожаре страданий менялась не только моя плоть. Я физически чувствовала, как трансформируется моя израненная душа. Всё то тепло, что еще оставалось во мне, все крупицы прежней наивности и девичьих надежд сгорели дотла под воздействием двух чужеродных магий. Боль от перенесенного предательства, скорбь по потерянным близким и этот ритуальный огонь выжгли меня изнутри. Моя душа, словно защищаясь от окончательного разрушения, покрылась толстой, непробиваемой коркой векового льда. Прежняя Валерия окончательно умерла на этом ложе. Теперь я больше не умела плакать и сочувствовать. С этого дня я дышала только одним — ледяной, расчетливой и беспощадной местью.

Пламя рун наконец угасло, а я обессиленно лежала на каменных плитах. В лаборатории царила звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Морвена.

— Боги… У нас получилось, — благоговейно, со слезами на глазах прошептала Эн.

Морвен стоял рядом, тяжело привалившись к стене, его лицо было бледным от магического истощения, но взгляд горел абсолютным, безумным восторгом творца, сотворившего шедевр.

— Виктория… Посмотри на себя, — тихо, почти благоговейно произнес он, подкатывая к каменному ложу массивное ростовое зеркало.

Моё сердце после всего пережитого кошмара бешено било набатом прямо в ребра, а грудная клетка ходила ходуном от прерывистых, жадных вдохов. Тонкая сорочка была насквозь мокрой от липкого пота, намертво облепив тело после перенесенной агонии. Но я всё-таки заставила себя подняться. Медленно, преодолевая сильную остаточную дрожь в ослабевших мышцах, я сделала шаг вперед и взглянула на собственное отражение.

Из глубины зеркального полотна на меня смотрела абсолютно, совершенно незнакомая женщина. Моя прежняя внешность изменилась до полнейшей, абсолютной неузнаваемости. Прежним оставался только взгляд — тот самый, что закалился в ледяных водах Риона, что горел адской яростью, когда я висела на краю обрыва, что помнил каждое предательство, каждую боль, каждую несправедливость. В этих новых, небесно-голубых глазах горела всё та же несломленная душа Валерии, та же жажда возмездия, та же ледяная решимость идти до конца. Этот взгляд невозможно было подделать или изменить. Он был моей печатью, моей истиной, моим проклятием и моей силой.

И этот смертоносный, ледяной огонь теперь обрамляла безупречная, роковая оболочка. Жуткие, багровые шрамы полностью ушли не только с лица, но и со всего тела. Кожа стала идеальной. Гладкой, фарфоровой, словно светящейся изнутри. Новая Виктория обладала утонченными, но опасными, хищными чертами лица. На меня призывно и холодно смотрели крупные миндалевидные глаза невероятного, пронзительного небесно-голубого цвета. Прежние тусклые волосы превратились в густую, тяжелую шелковистую гриву белоснежного оттенка, которая роскошными волнами спадала далеко ниже поясницы. Я выглядела просто шикарно. Ослепительно роковой красавицей, способной одним взглядом подчинять мужчин.

Я замерла, не в силах отвести взгляд от своего отражения. Медленно, словно боясь, что иллюзия рассыплется в прах, я подняла дрожащую руку и коснулась щеки. Гладкая. Теплая. Живая. Ни единого бугорка, ни единого шрама. Пальцы скользнули ниже, к шее, где еще минуту назад рвались мои голосовые связки. Я открыла рот, и из него вырвался тихий, судорожный вдох. Звук был идеальным. Бархатным, глубоким, с той самой чарующей хрипотцой, от которой у мужчин будут подкашиваться ноги.

И тут меня накрыло. Сначала это был просто спазм в груди. Потом колени предательски подогнулись, и я рухнула прямо на холодный каменный пол, не в силах больше держать вес собственного тела. Адреналин, который держал меня на плаву все эти часы, начал стремительно отступать, оставляя после себя лишь фантомную, невыносимую боль. Мое тело помнило огонь. Оно помнило, как плавится плоть, как ломаются кости, как бездна каньона сжимает горло.

Я уткнулась ладонями в каменные плиты, судорожно вдыхая запах алхимических солей, и… засмеялась. Сначала это был тихий, надломленный всхлип. Но он застрял в горле, преломился и вырвался наружу уже совсем другим звуком. Низким. Хриплым. Перерастающим в безумный, надрывный, пугающий хохот. Я смеялась. Я смеялась так, что у меня текли слезы, размывая невидимые остатки прежней, жалкой Валерии. Я смеялась над агонией, которая рвала меня на части. Над Эдмундом, который с каменным лицом толкал меня в бездну. Над Алисией, которая стояла рядом и смотрела сверху вниз. Я смеялась над самой Смертью, которая посмела прийти за мной, но в итоге отступила, испугавшись моей ярости!

— Лери… Виктория… — испуганно дернулась Эн, делая шаг ко мне. Но Морвен удержал её за руку. В глазах биомага не было страха. Только благоговейный ужас творца, который понял, что создал нечто по-настоящему опасное. Он знал: мне нужно было выплеснуть этот ад. Иначе он разорвал бы меня изнутри.

Я смеялась до тех пор, пока в горле не перехватило дыхание, а смех не перешел в тяжелую, хриплую одышку. Медленно, опираясь на дрожащие руки, я подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела ослепительная, хищная незнакомка с небесно-голубыми глазами. Но в этих прекрасных глазах больше не было ни капли безумия. Там плескался лишь абсолютный, звенящий, непроглядный лед. Слезы высохли. Смех утих. Боль отступила, превратившись в холодное, удобное топливо. Валерии больше не было. Она сгорела в рунном пламени, оставив после себя лишь пепел и эту великолепную, смертоносную оболочку.

Я медленно поднялась с пола. Движения были плавными, почти кошачьими, хотя мышцы еще предательски дрожали от слабости. Я выпрямила спину, откидывая тяжелую шелковистую гриву белоснежных волос, и посмотрела на своих друзей.

— Мой голос… — выдохнула я, и этот шепот прозвучал как чистая, завораживающая музыка, от которой у самой пробежали мурашки по коже. В голове мгновенно щелкнул идеальный, филигранный план, холодный и острый, как лезвие гильотины. — Алисия… Прима империи Доркалум. Любовница моего дорогого Эдмунда. Знаете, что я сделаю? — я медленно, хищно улыбнулась, и отражение в зеркале повторило эту жуткую, прекрасную усмешку. — Я уничтожу её на её же поле. Я стану лучшей певицей этого мира, займу её место на сцене и растопчу её славу. Я стану новой примой Доркалума. И оттуда, с вершины, я начну свою вендетту.

Однако, когда я сделала шаг вперед, эйфория немного поутихла. Одно в моем новом облике осталось прежним, и это была явная, кричащая проблема. Мое тело под роскошной новой кожей по-прежнему оставалось пугающе худым, хилым и слабым после неделей лежания в хижине и явного истощения. С такими тонкими руками я бы не смогла удержать даже тяжелый веер, не говоря уже о кинжале.

Морвен, заметив мой понурый взгляд, тут же ободряюще улыбнулся:

— Не переживай, Виктория. Твой верный друг продумал всё. У меня есть уникальное алхимическое зелье, помогающее ускоренно наращивать мышечную массу и восстанавливать выносливость. Но… — он поднял указательный палец, — магия лишь активирует скрытые резервы. Заниматься тебе все равно придется самой. Много, тяжело и до седьмого пота. Лень тут не поможет.

Эта новость меня откровенно опечалила. Ждать еще, изнуряя себя тренировками, когда месть так близко? Но ледяной разум внутри меня понимал: Морвен прав. Мне нужно оружие, а не просто красивая обертка.

К моему удивлению, тренировки в замке не стали одиноким кошмаром. Помогать мне взялся тот самый молодой человек с крыльями, за которым еще недавно наблюдал генерал. Его звали Борк.

В первый же день он попытался обращаться со мной как с хрупкой фарфоровой куклой, которую нужно беречь. Но я быстро выбила эту дурь из его головы.

— Бей сильнее, — прохрипела я, вытирая кровь, стекающую из разбитой губы. — Эдмунд не будет церемониться.

Борк нахмурился, его огромные перьевые крылья нервно дернулись за спиной, но он молча кивнул.

В следующем раунде он не щадил меня. Его удары были жестокими, отточенными до автоматизма. Он сделал подсечку, и я с размаху ударилась о солому, вкусив во рту металлический привкус крови.

Борк тут же протянул руку, чтобы помочь мне подняться, его лицо выражало привычную сдержанную вежливость. Но я не взялась за его ладонь. Вместо этого я медленно поднялась сама, сплюнула кровавую слюну на камни и... улыбнулась.

Это была не улыбка леди. Это была улыбка человека, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих новых, небесно-голубых глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь. Та самая, которая не ломается, сколько бы раз её ни били.

Борк замер. Его рука повисла в воздухе. В его взгляде мелькнуло узнавание.

Он увидел во мне не сломленную аристократку и не капризную подопечную Морвена. Он увидел воина, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь.

— Еще раз, — тихо сказал он. И в его голосе впервые не было жалости. Только тяжелое, мужское уважение.

С того дня между нами возникло немое взаимопонимание. Мы стали братом и сестрой по оружию — двумя калеками, которые ковали себя в горниле боли, чтобы однажды нанести ответный удар.

В перерывах между изнурительными спаррингами, когда мы сидели на краю внутреннего двора, обмотанные бинтами и истекающие потом, Борк доверил мне свою тайну. Оказалось, он — бастард одного из самых влиятельных и гордых герцогов Арканума. Отец никогда не признавал его, считая ошибкой и слабым полукровкой. Весь этот безумный порыв Борка согласиться на опасный эксперимент Морвена, его желание обрести огромные крылья и научиться летать — всё это было отчаянной, болезненной попыткой доказать высокомерному отцу, что он чего-то стоит.

Слушая его, я вдруг с поразительной ясностью поняла, что именно он увидел во мне. Он увидел во мне такого же изгоя, как и он сам. Того, кого предали свои, кого списали со счетов и бросили умирать. Того, кто выжил не благодаря ненависти, а благодаря упорному, несломленному отказу сдаваться.

Мы оба были чужими в этом мире. И именно это сделало нас по-настоящему близкими.

Борк сильно переживал из-за своей «неполноценности», но я-то со стороны прекрасно видела, насколько он ошибается. Парень был великолепным, прирожденным воином с потрясающей реакцией и железной дисциплиной. Видимо, именно поэтому Дориан во время своей инспекции был в таком диком восторге от него и сулил парню блестящее будущее в элитных имперских войсках. Дориан умел ценить настоящих солдат.

Пока я шаг за шагом возвращала себе силу, отношения Эн и Морвена тоже окончательно сдвинулись с мертвой точки. Они целыми днями были вместе: Морвен контролировал состав моих зелий, Эн следила за вокальными связками и общим тонусом.

В один из вечеров, когда мы сидели у камина, Эн наконец-то открылась мне.

Их история тянулась ещё со времён Императорской Академии, где циничный, подающий огромные надежды алхимик Морвен и талантливая целительница Эн тайно и до безумия влюбились друг в друга. Однако юношеская гордость и глупое недопонимание возвели между ними глухую стену: Морвен, испугавшись собственной уязвимости перед девушкой из высшего общества, оттолкнул её, оставив в душе Эн глубокую, кровоточащую обиду.

Разбитая его внезапной холодностью, Эн вскоре столкнулась с новой бедой. Её отец, богатый и влиятельный герцог, решил выгодно выдать дочь замуж за жестокого столичного герцога.

— Ты знаешь, почему я сбежала, Тори? — её голос дрогнул, и она отвернулась к окну, но я видела, как напряглись её плечи. — Не просто потому, что не хотела быть марионеткой. Этот человек... он убил трёх предыдущих невест. Первую нашли повешенной в её спальне — самоубийство, сказали они. Вторую — утонувшей в пруду. Несчастный случай. Третья... её тело так и не нашли, но ходили слухи, что он её запер в подвале и... — Эн не смогла закончить, её пальцы побелели от сжатия. — Мой отец знал. Он знал, что этот ублюдок делает с женщинами, но ему нужны были его земли и влияние. Он продавал меня, Тори. Как скотину. Как вещь.

Она замолчала, и в тишине я услышала только треск поленьев в камине.

— Когда я узнала правду, я поняла — если останусь, он сломает и меня. А потом, может быть, убьёт. Я не могла... не хотела умирать за чьи-то политические игры. Поэтому сбежала. Отреклась от титула, от имени, от всего. Поселилась на самом краю обитаемых земель, в крошечном уединённом домике в глухом лесу на берегу дикой реки. Выбрала свободу вместо золотой клетки.

Эн повернулась ко мне, и в её изумрудных глазах блестели слёзы.

— Это еще одна причина, по которой я помогаю тебе, Тори. Когда я нашла тебя на берегу Риона, изломанную, умирающую, я увидела в тебе себя. Ту же самую боль. Тот же самый страх перед мужчинами, которые считают женщин вещами. Я не могла пройти мимо. Я ведь не просто целительница, я еще и женщина которая ещё верит, что мы можем быть чем-то большим, чем просто инструментом в чужих руках.

Я молча протянула руку и сжала её ладонь. В этот момент между нами не было ни империй, ни границ, ни прошлого. Только две женщины, которые поняли — они не одни.

Как оказалось, Морвен, годами терзаемый раскаянием, искал её, но смог найти только тогда, когда она сама же к нему и пришла со мной. Эн слишком долго лелеяла свои старые раны, чтобы сразу впустить его обратно.

И только сейчас, запертые в тесной лаборатории ради моего спасения, они наконец нашли в себе силы сорвать латы напускного равнодушия. Яростные споры о составе трав незаметно переросли в тихие, полуночные признания со слезами на глазах.

— Я рассказала ему всё, — шепнула мне Эн однажды утром, когда вышла из лаборатории с красными глазами, но со странным, почти счастливым светом во взгляде. — Рассказала про жениха. Про то, почему я сбежала. Про то, как боялась, что отец найдёт меня и вернёт обратно. И знаешь, что он сказал?

Я покачала головой.

— Он признался, что был слепым идиотом, Тори, — тихо рассмеялась Эн, и в её голосе зазвенели счастливые слёзы. — Он думал, что ему будет лучше одному. Что его наука, его бесконечные эксперименты — это всё, что ему нужно, а чувства только помешают его великим открытиям. Он боялся уязвимости, Тори. Боялся, что любовь сделает его слабым. Но он признался, что эти годы без меня были для него пыткой. Он понял, что я — единственная, кто по-настоящему понимает его безумные идеи, кто не смотрит на него как на чудака, а поддерживает его. Он так сожалел, что был так глуп и оттолкнул меня. Сказал, что больше никогда не позволит страху управлять его жизнью. И поклялся, что будет защищать меня до последнего вздоха.

Многолетняя обида Эн окончательно сгорела в том пламени, с которым Морвен теперь смотрел на неё. Лед между ними растаял, уступив место искреннему, глубокому чувству. Они больше не были двумя одинокими людьми, бегущими от прошлого. Они стали друг для друга домом. Тем самым местом, где можно было быть слабым, где не нужно было прятаться, где тебя принимали таким, какой ты есть.

И глядя на них, я понимала, возможно, именно поэтому они помогают мне. Потому что знали, каково это — быть сломленной, преданной, выброшенной на обочину. И потому что верили, что даже из пепла можно возродиться. Особенно если рядом есть те, кто готов помочь тебе собраться по кусочкам.

…

Пролетел месяц. Один короткий, но невероятно насыщенный месяц изнурительного труда.

Благодаря эликсирам Морвена, ежедневным безжалостным тренировкам с Борком и моим собственным изнурительным вокальным упражнениям, я наконец привела своё тело и голос в безупречный порядок. Мои руки и ноги обрели здоровую, приятную округлость и силу, талия осталась тонкой, а в движениях проснулась опасная, мягкая кошачья грация. Мой голос окреп и налился силой, научившись без труда брать такие хрустальные и глубокие ноты, от которых у будущих слушателей наверняка будут наворачиваться слезы.

Сейчас, стоя у высокого окна башни и глядя на багровое заходящее солнце, я понимала: время пришло. Я была полностью готова к дальнейшему воплощению своей мести. У меня появилось всё, чтобы сокрушить Доркалум изнутри: ослепительная, божественная красота, возвращенная физическая сила, редкий певческий талант и, самое главное — трое преданных друзей, готовых пойти ради меня в самое пекло.

Берегись, Эдмунд. Твоя новая прима уже идет за твоей головой.