ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

Егор

После разговора с Мирой я еще минут десять сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту.

Квартира была тихой. Ненормально тихой.

Раньше я не замечал, сколько в доме звуков, пока они не исчезли все разом. Полинины быстрые шаги. Голос няни из кухни. Скрипка Матвея — иногда мимо нот, иногда удивительно чисто. Шум воды в ванной. Мирины ящики, которые она вечно открывала слишком резко. Ее тихое пение, когда она думала, что одна. Запах еды. Детский смех. Ее дыхание рядом ночью.

Теперь осталась только тишина.

И я.

И все то, что я долгие годы называл стабильностью.

Я поднялся с дивана, прошел на кухню и зачем-то открыл холодильник. Хотя есть не хотел. Привычка. Мужчины вообще часто открывают холодильники не от голода, а от внутренней пустоты, которую не умеют назвать.

Внутри было идеально чисто.

Помощница по дому приходила регулярно. Продукты стояли ровно. Контейнеры, вода, фрукты, сыр, готовая еда из ресторана.

И ни следа жизни.

Я захлопнул дверцу сильнее, чем стоило.

Мирослава сказала страшную вещь.

Не самую обидную.

Не самую громкую.

Самую точную.

“Он в тебе сейчас не уверен.”

Сейчас.

Как будто когда-то был уверен.

И вот это уже било туда, куда я не хотел смотреть.

Я всегда считал, что дети знают: отец у них надежный. Может, занятый. Может, не слишком ласковый. Может, не тот, кто сидит с ними на полу часами, лепя из пластилина динозавров. Но надежный же. Сильный. Тот, кто решит, оплатит, устроит, защитит.

Разве этого мало?

Почему-то теперь все чаще ответ был: нет.

Я подошел к барной стойке, облокотился ладонями о столешницу и уставился в темное окно. В стекле отражался мужчина, которого еще недавно я бы назвал состоявшимся.

Высокий. Подтянутый. Не старый. С правильным лицом и дорогими часами. Владелец ресторанной группы. Человек, которого знают. С которым считаются. У которого все “хорошо”.

Только жена ушла.

Сын не хочет с ним ехать.

И в пустой квартире так тихо, что хочется включить телевизор, музыку, хоть что-то — лишь бы не слышать собственные мысли.

Телефон зазвонил снова.

Я даже не посмотрел на экран, прежде чем ответить.

— Да.

— Егор Андреевич, добрый вечер. Простите поздно... Это Виктория, мама Арсения.

Я выпрямился.

Час от часу не легче.

— Слушаю.

— Я хотела... — Она запнулась, и я уже заранее почувствовал раздражение. — В общем, извиниться за ситуацию в школе. Арсений признался, что сам начал. Я поговорила с ним очень жестко. Мне неприятно, что это коснулось вашей семьи.

Я молчал.

— Егор Андреевич?

— Да. Я слушаю.

— Просто... — Она опять замялась. — Дети иногда повторяют то, что слышат у взрослых. Это не оправдание. Но вы понимаете.

Понимаю ли я.

О да.

Вопрос только в том, что именно.

Что другие семьи уже обсуждают мой брак?

Что дети в школе знают о нас больше, чем я готов был признать?

Что мой сын теперь — мальчик “из той семьи, где отец ушел к другой”?

Или что я сам, возможно, слишком долго считал свои ошибки частным делом, пока они не стали общественным знанием?

— Понимаю, — ответил я наконец. — Благодарю за звонок.

Она явно ожидала чего-то еще, но я уже отключился.

И сразу набрал другого человека.

Психолога.

Контакт которого мне месяц назад, с почти издевательской деликатностью, скинул Игорь — мой адвокат.

Тогда я даже сохранять не хотел. Сохранил. Из гордости, наверное. Или на случай, если совсем припечет.

Похоже, приперло.

Гудки шли долго.

Я уже собирался сбросить, когда в трубке раздался спокойный мужской голос:

— Добрый вечер.

— Мне дали ваш номер, — сказал я. — Я... хотел бы записаться.

Ненавижу эту фразу.

Хотел бы записаться.

Как будто в ней есть хоть что-то от меня настоящего.

Как будто я не стою сейчас посреди собственной кухонной пустоты с ощущением, что все, что я называл контролем, давно превратилось в муляж.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Егор Берестов.

— Когда вам удобно?

Я открыл рот, чтобы сказать привычное “после шести” или “подстройтесь под мой график”, но вместо этого вдруг произнес:

— Как можно раньше.

Пауза.

— Завтра в восемь утра устроит?

— Да.

— Тогда до завтра, Егор.

Когда связь оборвалась, я еще какое-то время стоял неподвижно.

Завтра в восемь.

Вот до чего я дошел.

Человек, который всегда решал чужие проблемы, идет к другому человеку, чтобы тот помог разобраться с его собственной жизнью.

Унизительно.

И, если честно, очень запоздало.

Я прошел в спальню и остановился на пороге.

Мирослава забрала не все вещи. Или, может, не самые заметные. На туалетном столике все еще лежала ее заколка. В шкафу — темно-зеленый кашемировый свитер, который она любила носить дома по воскресеньям. На полке в ванной — почти пустой крем для рук. На тумбочке с ее стороны кровати — книга, заложенная бумажным стикером.

Следы человека, которого ты считал постоянной частью пространства, а он, оказывается, уже наполовину вышел из него душой.

Я взял этот свитер в руки.

И впервые за долгие годы позволил себе признать вещь, которую раньше отталкивал, как слабость.

Я скучал.

Не по функции.

Не по удобству.

Не по картинке семьи.

По ней.

По Мире, которая ходила по дому босиком и ругалась на меня за то, что я бросаю пиджак на стул. Которая засыпала с книгой на груди. Которая смеялась редко, но если уж смеялась, то искренне, до слез, запрокидывая голову. Которая смотрела на Матвея так, будто видела в нем целую музыку. Которая когда-то так любила меня, что я привык считать это чем-то вроде природного ресурса.

Как воду из крана. Вроде есть и есть.

Пока однажды не поворачиваешь вентиль — а там пусто.

Я сел на край кровати, сжал в руках ее свитер и вдруг отчетливо понял: я правда не знаю, как вернуть эту женщину.

Деньгами — уже нет.

Упреками — тем более.

Своим обычным “давай поговорим спокойно” — тоже нет.

Потому что Мирослава ушла не из истерики.

Не из каприза.

Не в порыве.

Она ушла, когда внутри нее что-то окончательно умерло.

А такие вещи не склеиваются красивыми фразами.

Телефон тихо завибрировал.

Сообщение от Матвея.

Я открыл сразу.

“Спокойной ночи.”

Всего два слова.

Ни пап. Ни смайла. Ни “люблю”.

Но я смотрел на это короткое, сухое, взрослое сообщение так, будто мне выдали последнюю нитку.

Я ответил сразу:

“Спокойной ночи, сын. Прости за сегодня.”

Печатал он долго.

Слишком долго.

Потом пришло:

“Ладно.”

Ладно.

Сколько, оказывается, боли может быть в одном маленьком слове.

Я уронил телефон на кровать и провел ладонью по лицу.

Завтра в восемь утра я пойду к психологу.

Послезавтра опять увижу детей.

Через неделю будет новый суд по документам.

Через месяц, возможно, Мирослава окончательно получит свою новую работу и перестанет хотя бы минимально зависеть от меня.

И что тогда?

Я всегда ненавидел ситуации, где нельзя просчитать гарантированный результат.

А сейчас я был именно в такой.

И впервые в жизни понимал: это, возможно, справедливо.

Некоторые потери нельзя отменить.

Некоторые женщины не возвращаются.

Некоторые дети прощают не потому, что ты этого заслужил, а потому что любят тебя сильнее, чем ты себя понимаешь.

Я лег на постель поверх покрывала, не раздеваясь, и уставился в потолок.

Сон не шел.

В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль:

Я правда могу их потерять. Не временно. Навсегда.

И если раньше это казалось мне драматизацией, то теперь стало похоже на факт.