ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

Мирослава

К вечеру я устала так, что тело казалось чужим.

Есть такой особый вид усталости — не когда хочется лечь и не вставать, а когда ты словно состоишь из стеклянных осколков, которые держатся вместе только потому, что у тебя нет времени рассыпаться.

Именно в таком состоянии я открывала дверь нашей съемной квартиры.

Полина подлетела ко мне сразу.

— Мама!

Я едва успела опустить сумку, как она уже повисла у меня на шее — теплая, пахнущая детским шампунем и печеньем. Маленькая, доверчивая, беззащитная. Моя девочка. Мое сердце с бантиками и тонкими пальчиками.

— Мам, а ты долго, — сообщила она укоризненно, отстраняясь и глядя мне в лицо. — Я уже три раза спрашивала, когда ты придешь.

— И что тебе отвечали?

— Что скоро. Но “скоро” — это очень долго.

Я рассмеялась бы, если бы могла.

— Согласна. Иногда “скоро” — это вечность.

Тамара Ильинична выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Пришли наконец. Поля суп не доела, Матвей у себя, делает вид, что читает, а на самом деле сидит и переживает. Я ему лед прикладывала, но скулу надо еще посмотреть.

— Спасибо вам, — сказала я искренне. — Огромное.

Она махнула рукой.

— Мне спасибо скажете, когда выспитесь хотя бы три ночи подряд. А пока — идите к сыну.

Полина тут же вцепилась мне в ладонь.

— А я тоже пойду.

— Пойдешь.

Мы вдвоем зашли в комнату Матвея.

Он сидел у окна с книгой на коленях. Не читал. Просто держал открытой, потому что детям иногда очень нужен любой предмет, за который можно спрятаться.

Когда он поднял голову, я снова увидела синяк и почувствовала ту же волну бессильной ярости, что и днем.

— Как ты? — спросила я.

— Нормально.

Все дети мира говорят “нормально” одинаково. Особенно когда им совсем не нормально.

Я села рядом на кровать, Полина устроилась с другой стороны, прижалась к брату и осторожно потрогала пальцем его рукав.

— Ты дрался? — спросила она шепотом, почти восхищенно.

— Поль, — устало сказала я.

— А что? Я просто спросила.

Матвей вздохнул с такой серьезностью, что я чуть не улыбнулась.

— Да. Дрался.

— Победил?

— Поля!

— Что? — Она невинно посмотрела на меня. — Это важный вопрос.

И вот тут Матвей все-таки фыркнул.

Слава богу.

Смех, даже такой короткий, иногда спасает лучше любых терапевтических техник.

— Никто не победил, — сказал он сестре. — Это вообще глупость.

— Ну ладно, — великодушно согласилась Полина и тут же перевела взгляд на меня. — Мам, а мы теперь точно не вернемся домой?

Вот. Опять.

Этот вопрос ходил за мной по пятам, как сквозняк.

Я смотрела на свою дочь — на большие серьезные глаза, на светлую челку, на беспокойство, которое ребенок еще не умеет прятать, — и понимала: никакой правильной формулировки не существует. Есть только правда той степени, которую ребенок способен вынести.

— Поль, — сказала я мягко, — мы уже дома.

Она нахмурилась.

— Нет. Это другая квартира.

— Да. Другая. Но дом — это не только стены.

— А что тогда?

Я сглотнула.

Иногда дети задают вопросы, на которые взрослые отвечают всю жизнь.

— Дом — это место, где тебя любят и не обманывают, — сказала я наконец.

Матвей медленно поднял на меня глаза.

Полина задумалась. Очень серьезно, как всегда, когда пыталась уложить мир в понятные ей коробочки.

— Тогда тут пока наполовину дом, — решила она. — Потому что я тут люблю. И Матвей любит. И ты. Но шторы мне не нравятся.

Я закрыла лицо рукой и рассмеялась.

Господи, спасибо за детей. За то, что они иногда вытаскивают тебя из пропасти одной-единственной фразой про шторы.

— Мне тоже не нравятся, — призналась я. — Честно.

— Тогда давай купим другие, — сказала Полина так просто, будто речь шла не о моей развалившейся жизни, а о походе в магазин в субботу.

— Давай.

Матвей смотрел на меня молча.

Я дождалась, пока Полина убежит на кухню проверять, остались ли сырники, и только тогда повернулась к сыну:

— О чем думаешь?

Он пожал плечами.

— Что папа хотел меня забрать.

— Да.

— А я не захотел.

— Да.

— Он обиделся?

Вот же ты мой маленький взрослый мужчина.

Все про одно и то же.

Не “мне было страшно”, не “я злюсь”, не “почему так происходит”.

А — не сделал ли я кому-то больно, выбрав себя.

Я погладила его по волосам.

— Наверное, да.

Матвей опустил глаза.

— Я плохой?

На секунду у меня перехватило дыхание.

— Нет.

— Но если я его не выбрал...

— Это не про выбор между родителями, — сказала я тверже, чем собиралась. — Это про то, где тебе сейчас спокойнее. И ты имеешь право это чувствовать. Ты никого не предал.

Он долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Просто когда папа смотрит так, как сегодня... у меня внутри все сжимается. Как будто я опять сделал что-то не то.

Я прикрыла глаза.

Вот она. Цена красивого отцовского образа без настоящей близости. Не ремень. Не крик. Не ужас, который легко назвать ужасом. А постоянное ощущение ребенка, что отцовское одобрение — экзамен, который можно провалить одним неправильным движением.

— Ты не должен все время быть правильным, чтобы тебя любили, — сказала я. — Ни для папы. Ни для меня. Ни вообще.

Он кивнул.

Но я видела: такие фразы не лечат сразу. Они только начинают путь.

Позже, когда дети уснули, а Тамара Ильинична ушла, я наконец осталась одна на кухне.

Маленькая съемная кухня с белыми шкафами, дешевой столешницей и смешными шторами, которые действительно были ужасны. На столе — чашка остывшего чая, ноутбук, бумаги, список покупок, школьный чат в телефоне, непрочитанные сообщения от Егора.

И контракт. Пусть пока устный. Но все равно — шанс.

Я открыла ноутбук, пытаясь еще раз пройтись по сегодняшним выкладкам, но цифры расплывались. Голова была слишком тяжелой.

Телефон мигнул.

Номер Егора.

Не сообщение. Звонок.

Я смотрела на экран несколько секунд.

Потом все-таки ответила.

— Да.

Несколько мгновений он молчал.

Потом сказал:

— Ты специально не читаешь мои сообщения?

— Специально.

— Нам надо поговорить.

— Мы сегодня уже говорили.

— Нет, Мира. Ты говорила. Я слушал, как ты устраиваешь публичную казнь в школе.

Я медленно закрыла ноутбук.

Ну конечно.

Ни “как Матвей?”. Ни “ты как?”. Ни “это был тяжелый день”.

Сразу — публичная казнь.

— Если для тебя то, что я защищала сына, называется так, то нам действительно не о чем говорить.

— Не передергивай.

— Я даже не начинала.

Он шумно выдохнул.

Я представила его очень ясно: в нашей бывшей гостиной, с развязанным галстуком, в полутьме, с телефоном у уха, красивого, раздраженного, привыкшего, что женщины в конце концов смягчаются.

— Ты настраиваешь против меня Матвея, — сказал он.

И вот на этом месте я даже не разозлилась.

Я устала.

Так бесконечно, до дна устала от мужской привычки объяснять любые детские чувства женским заговором.

— Егор, — сказала я тихо, — если ребенок не захотел ехать с тобой, это не потому, что я его настроила. Это потому, что он в тебе сейчас не уверен. И это не моя работа — латать то, что ты годами считал необязательным.

Молчание.

Потом очень холодно:

— А твоя работа, значит, теперь вешать на меня все?

— Нет. Моя работа теперь — вытаскивать детей из последствий того, что мы оба слишком долго терпели ненормальное.

— “Мы оба”? — переспросил он с горечью. — Как удобно. То есть ты уходишь, рушишь семью, а виноваты оба?

Я прикрыла глаза.

Семью рушу я.

Конечно.

Не годы пустоты.

Не его исчезновения.

Не его вежливое равнодушие.

Не любовница, имя которой однажды высветилось на экране его телефона в шесть утра.

Я.

Женщина, которая просто в какой-то момент перестала подметать осколки босыми ногами и называть это уютом.

— Я больше не буду сейчас это обсуждать, — сказала я.

— Потому что у тебя появился кто-то?

Я застыла.

Вот оно.

Самое предсказуемое. Самое мужское. Самое унизительно типичное.

Если женщина уходит — значит, к кому-то.

Если холодна — значит, есть другой.

Если отказывается снова быть удобной — значит, ее “подогрели”.

Никому ведь не хочется признать страшную вещь: иногда женщина уходит не к другому мужчине. А к себе.

— Даже если бы и появился, — произнесла я медленно, — это все равно не было бы твоим первым правом на вопрос.

На том конце стало очень тихо.

— Понятно, — сказал он после паузы.

Нет. Не понятно. Опять не понятно.

Но я уже не стала объяснять.

Потому что силы закончились.

— Спокойной ночи, Егор.

— Мирослава...

Я сбросила вызов.

Потом положила телефон экраном вниз, уткнулась лбом в холодное стекло кухонного окна и вдруг поняла, что улыбаюсь.

Горько. Устало. Почти безумно.

Потому что еще месяц назад я бы не смогла.

Объясняла бы. Смягчала. Боялась. Оставляла щель, в которую он снова зайдет со своим голосом, деньгами, усталостью, обещаниями “исправиться”.

А сейчас — смогла.

За окном Москва горела ночными окнами. Где-то там, на другом конце города, Максим Ратников, наверное, все еще работал. Где-то там жил Егор со своей обидой и уверенностью, что его незаслуженно сделали плохим. Где-то там тысячи женщин снова укладывали детей, проверяли уроки, мимоходом глотали свою боль и называли это нормальной жизнью.

А я стояла в чужой кухне, с усталостью под кожей, со страхом за завтрашний день, с дурацкими шторами и остывшим чаем — и впервые чувствовала не только ужас.

Я чувствовала силу.

Совсем маленькую. Неровную. Но уже мою.

---