Глава 34 Пашок

Наутро я проснулась уже не как изгнанная жена, а как хозяйка места, которое, кажется, добровольно не собиралось приходить в порядок. Значит, придется приходить мне.

Петух, к сожалению, тоже проснулся. Я быстро позавтракала, переоделась в старое, но удобное платье, высоко подоткнула подол, сунула волосы под косынку и объявила, что иду обследовать хозяйство. Лисса попыталась было предложить мне сопровождение, но после короткого обмена взглядами поняла, что лучше не спорить. Некоторые женщины после развода ищут утешение в музыке. Я же, судя по всему, находила его в ревизии сараев.

Двор при дневном свете выглядел еще честнее, чем вечером. Навоз, грязь, лужи, скрипучие телеги, сараи с лицами старых пьяниц, конюшня, которая уже давно стояла не на опорах, а на личной неприязни к гравитации, и сад, где яблони, похоже, последние годы росли не по воле природы, а назло запустению.

Я шла между хозяйственными постройками, а за мной тянулся Том - технически как проводник, а по факту как ребенок, внезапно получивший право смотреть на взрослую жизнь без купюр.

- Здесь амбар, - сообщил он.

Амбар был большой, кривой и пах так, будто внутри него много лет хранили зерно, сырость и чужие сомнительные решения.

- А там сарай.

Сарай выглядел еще хуже. Как будто амбар хотя бы пытался выжить, а сарай уже давно не видел смысла.

- А дальше сад, старый колодец и заброшенная пасека.

- Прелестно. У вас тут, смотрю, все либо старое, либо заброшенное, либо вот-вот рухнет. Очень цельная концепция.

Том ухмыльнулся.

- Еще мельница плохая.

- Это я уже поняла по цифрам. Мужчина, способный так обсчитывать соседей, либо жаден, либо талантлив. Обычно, к несчастью, и то и другое.

Мы обошли амбар, заглянули в пустой хлев, потом в сарай с инструментами, потом в полуразвалившийся навес, под которым нашлись два ржавых плуга, три бочки и кошка с выражением лица "я не ваша и ничего не знаю". Я как раз мысленно прикидывала, сколько денег, труда, ругани и чудес потребуется, чтобы это место перестало напоминать хозяйственную версию предсмертной записки, когда за стогом сена что-то шевельнулось.

Резко. Подозрительно. Я остановилась. Том тоже замер. Из-за стога медленно выдвинулась очень худенькая, очень чумазая фигура.

Мальчишка. Лет, может, девяти. А может, двенадцати. С такими детьми никогда не поймешь, потому что голод, грязь и жизнь вечно воруют у них возраст, оставляя вместо него настороженные глаза и тонкие локти. Волосы торчали во все стороны. Щеки были в разводах пыли. На рубахе, кажется, изначально был цвет, но теперь осталась только идея ткани. В одной руке он держал рогатку. Во второй - грязного щенка, такого тощего и лопоухого, будто его слепили из тряпья, пыли и одного большого недоумения к миру.

Мальчишка вскинул рогатку.

- Не подходи!

Щенок у него под мышкой тихо тявкнул. Скорее для порядка.

Я посмотрела на рогатку. Потом на мальчишку. Потом на щенка. Том рядом очень осторожно выдохнул:

- Это Пашок.

- Вижу, - сказала тихо.

Мальчишка стоял, как загнанный зверек, но с тем особым отчаянным упрямством, которое делает самых маленьких существ иногда страшнее взрослых. Взгляд у него был острый, злой, недоверчивый. Не нахальный. Именно готовый кусаться первым, потому что иначе у тебя опять что-нибудь отнимут.

Щенок, к слову, выглядел еще хуже. Грязный, костлявый, с одним ухом, которое упорно не хотело стоять как положено, и лапами такого размера, что, повзрослев, он либо станет приличным псом, либо будет всю жизнь падать на поворотах.

- Он не кусается, - зачем-то сказал мальчишка, еще крепче прижимая щенка.

- А я, значит, по-твоему, кусаюсь? – осведомилась, изогнув бровь.

Он дернул подбородком.

- Не знаю. Все могут.

Ах. Вот оно. Та самая честная, страшненькая детская логика, от которой взрослым хочется либо отвернуться, либо срочно стать лучше.

Я медленно присела на корточки. Не резко. Не суетясь. Чтобы не напугать ни его, ни себя, потому что в такие моменты всегда страшно сделать что-то не так. Дети и пугливые животные это, в сущности, одно и то же. Им нельзя лгать телом.

- Давай договоримся, - сказала я.

Он не опустил рогатку. Очень правильно. Я бы на его месте тоже не торопилась доверять женщине в хорошем платье, если жизнь до сих пор показывала тебе в основном сапоги, крики и пустые руки.

- Какой еще договор? - буркнул зло.

- Очень выгодный. Ты не стреляешь в меня, а я не велю Тому тебя ловить и не отбираю твоего... – прищурилась, глядя на щенка. - Твоего сильно поношенного волка.

Щенок посмотрел на меня мутным собачьим взглядом и чихнул. Уголок мальчишеского рта дрогнул. Очень хорошо. Значит, малыш еще умеет быть ребенком, хотя бы на пол-улыбки.

- Он не волк, - сказал мальчишка. - Он Жук.

- Прекрасно. Тогда ты не стреляешь в меня, а я не трогаю Жука и, возможно, даже делаю вид, что не вижу, как ты прячешься в моем сарае.

- Это не ваш сарай, - мгновенно огрызнулся он. - Он ничейный.

Я медленно обвела взглядом амбар, сараи, двор и дом на пригорке.

- Милый мой, если это все ничейное, то я зря с утра приняла на себя такую административную нагрузку.

Том за моей спиной захрюкал от смеха. Пашок метнул на него взгляд, полный древней мальчишеской вражды к свидетелям собственного замешательства, потом снова уставился на меня.

- А чего вам надо?

Вот это уже был правильный вопрос. Очень взрослый, к сожалению.

- Для начала узнать, почему ты сидишь за моим сеном с рогаткой, грязным щенком и лицом человека, которому мир задолжал по меньшей мере пирог.