Глава 26 Кривые пни

Через час мы снова были в пути. Утро тянулось свежее, звонкое, ветреное. Дорога становилась уже не лесной, а деревенской. Появились изгороди, низкие домики, пашни, редкие коровы, гуси с выражением лиц налоговых инспекторов и дети, которые, увидев карету, неслись к обочине с той смесью восторга и подозрения, какая бывает у провинции при столкновении с любой формой аристократии.

- Далеко еще? - спросила я.

Кучер почесал затылок.

- К полудню будем, миледи. Если дорога не решит, что она болотце.

Дорога, к счастью, еще держалась. Хотя местами ей очень хотелось разложиться прямо под колесами из чистой вредности. Я смотрела в окно и замечала, как мир вокруг меняется. Становится ниже, проще, честнее. Исчезали нарядные усадьбы. Исчезали приличные каменные дома. Исчезали даже красивые руины, которые так любят дворяне, когда хотят, чтобы их упадок выглядел элегантно. Здесь все было без кокетства. Если забор кривой, то кривой. Если сарай косой, то косой. Если грязь, то полноценная, деловая, без всякой романтической дымки. Честно говоря, мне это нравилось.

Ближе к полудню дорога вдруг взобралась на пологий холм, и кучер, вскинув кнут в воздух, буркнул:

- Вот и оно, миледи. Ваше новое счастье.

Я выглянула вперед. И увидела Кривые Пни.

Во-первых, название полностью соответствовало реальности. Внизу, у дороги, действительно торчало несколько древних, корявых, наполовину сгнивших пней, кривых до такой степени, будто сама земля однажды устала от них и попыталась вытолкнуть наружу. За ними тянулась деревня. Невысокие дома. Дым из труб. Сараи. Огороды. Куры. Собаки. Белье на веревках. Люди. Много людей, которые уже заметили нашу карету и теперь в точности делали то, что веками делают жители маленьких мест при виде чужой беды на колесах: выходили смотреть.

Во-вторых, над всей этой деревенской честностью на пригорке стоял дом. Мой дом. Ну, если слово "стоял" вообще применимо к строению, которое выглядело как человек после неудачного брака - еще держится, но уже не из принципа, а чисто назло. Большой. Серый. С двумя крыльями, центральной башенкой, облупленной штукатуркой и крышей, местами настолько подозрительной, что даже с расстояния хотелось послать за плотником. Окна смотрели мрачно. Крыльцо перекосилось. За домом чернел запущенный сад. Слева виднелись хозяйственные постройки. И все это производило удивительно цельное впечатление: "Ну давай, попробуй меня спасти. Мне самому любопытно".

Я медленно выдохнула.

- Очаровательно.

Лисса, выглянув рядом, пискнула:

- Миледи... он же разваливается.

- Разумеется. А ты чего ждала? Что Казель отправит меня в цветущий рай с мраморными колоннами? Нет, Лисса. Когда мужья ссылают жен, они всегда надеются на сырость, сквозняки и нравственное тление. Им почему-то кажется, что это очень символично.

Карета покатила вниз, к деревне. На улице уже собирался народ. Женщины в платках. Мужики в рабочей одежде. Дети. Даже старуха с козой. Все они смотрели на нас с тем неподдельным интересом, который нельзя купить никакими дворцовыми спектаклями. Столичные дамы сплетничают красиво. Деревня же просто выходит смотреть всем телом.

Когда карета остановилась у дома, на крыльце уже ждали. Седой мужчина в старом, но чистом сюртуке. Худая женщина в темном платье и с лицом, способным одним взглядом прекратить всякое баловство. И парень лет шестнадцати, тощий, вихрастый, с таким выражением, будто жизнь еще не успела его испортить, но уже очень старалась.

Я сошла на землю. Ветер немедленно тронул подол платья. Сад пах сырой землей, дымом, мокрой корой и чем-то еще. Запустением. Но не мертвым. Скорее сонным. Как будто все вокруг давно ждало, когда сюда наконец приедет кто-то достаточно упрямый, чтобы встряхнуть это место за плечи.

Седой мужчина поклонился.

- Миледи. Я Освальд. Управляющий.

Женщина сделала короткий, очень правильный реверанс.

- Грета. Экономка.

Парень дернул головой.

- Том.

Я кивнула.

- Мирта. Ваше несчастье или спасение. Это мы уже посмотрим по обстоятельствам.

Том хмыкнул. Грета моргнула. Освальд, кажется, подавился воздухом. Отлично. Значит, начало удалось. Я поднялась на крыльцо, остановилась и еще раз окинула взглядом двор, дом, людей, деревню за изгородью. Кривые Пни смотрели на меня. Я смотрела на Кривые Пни. И, к собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни сожаления. Только азарт. Такой ясный, сухой, почти злой. Как перед игрой, в которой тебе подсовывают дрянные карты и уверяют, что ты проиграешь. А тебе уже интересно, насколько громко они удивятся потом.

- Ну что ж, - сказала я. - Показывайте мои руины. И давайте сразу договоримся. Я не плачу, не падаю в обморок и не собираюсь тут тихо чахнуть на радость бывшему мужу. Если в этом доме что-то течет, горит, ворует или воняет, говорите сразу. Я предпочитаю знать своих врагов в лицо.

Освальд уставился на меня с благоговейным ужасом. Грета, напротив, чуть заметно выпрямилась. О, вот это был хороший знак. Женщины вроде нее очень быстро понимают, приехала ли новая хозяйка умирать от тонкой натуры или наконец начнется работа. Том посмотрел на дом, потом на меня и с неожиданным уважением сказал:

- Тогда вам сперва на кухню.

Я улыбнулась.

- Умный мальчик. С этого обычно и начинается всякая настоящая власть.

Я сразу прониклась к Тому глубокой человеческой симпатией. Мальчик, который первым делом ведет новую хозяйку не в парадную гостиную, не в спальню, не в часовню и даже не к портретам унылых предков, а на кухню, явно имеет шанс вырасти в редкого, почти мифологического мужчину - полезного.

- Веди, - велела ему с достоинством женщины, которая уже пережила брак, ссылку и утреннее барбекю из любовницы, а потому знала цену правильным приоритетам.