Глава 27 Знакомство

Мы вошли в дом. Холл встретил нас запахом пыли, влажного камня, старого дерева и той многолетней запущенности, которая обычно возникает там, где хозяева давно махнули рукой, слуги устали махать за хозяев, а дом все еще не развалился исключительно из чувства противоречия. Лестница скрипела так подозрительно, словно заранее хотела предупредить, что не отвечает за моральные и физические последствия подъема. Со стен смотрели предки. Все как один с лицами людей, которые при жизни тоже не любили сюрпризов, но получили целое родовое древо. Под ногами лежал ковер, давно утративший цвет, надежду и связь с приличным обществом.

- Здесь уютно, - заметила я.

- Правда? - с надеждой переспросил Освальд.

- Нет. Но не переживайте. Уюта здесь еще столько же, сколько у моего бывшего мужа совести. То есть можно наращивать с нуля и не бояться повредить исходный материал.

Том фыркнул. Грета очень быстро отвернулась. Ага. Значит, и у этой суровой женщины внутри еще живет душа. Просто сидит глубоко и никому не доверяет. Как я ее понимаю.

Кухня оказалась ровно такой, какой и должна быть настоящая кухня в полуживом поместье. Большая, темная, закопченная, с низкими балками, могучим столом, печью размером с маленькую религиозную реформу и запахом капусты, золы, теста, лука, куриного бульона и тяжкого, но честного труда. В углу висели травы. На полках стояла посуда. У стены замерли две девушки. Одна веснушчатая, рыжая и очень настороженная, как дикая белка у мешка с орехами. Вторая круглая, крепкая, с добрым, но крайне подозрительным лицом человека, которого жизнь уже не раз обманывала, и он намерен встречать новое начальство с половником наперевес.

- Это Мейла и Бет, - представила их Грета.

- Ага, - сказала я. - Кто из вас лучше печет, а кто лучше врет?

Девушки переглянулись. Рыжая вскинула подбородок.

- Я печь умею.

Круглая вздохнула.

- А я больше по похлебкам.

- Отлично. Уже честнее, чем при дворе.

Том опять хмыкнул. Освальд посмотрел на меня с той трогательной растерянностью, с какой старые управляющие смотрят на женщин, не желающих быть декоративными. Я медленно прошлась по кухне, проводя пальцами по краю стола, по полке, по каменной кладке печи. На кончике пальца осталась пыль.

- Итак, - сказала я. - Сразу плохие новости. Сколько у нас катастроф, кроме очевидных?

Грета, как приличный человек, не стала юлить.

- Печь треснула. Правая часть дома сырая. В кладовой крысы. В погребе сырость. У кур болезнь. У колодца неприятный вкус. У мельника неприятный характер. У старосты и то и другое.

Я с уважением посмотрела на нее.

- Выходите за меня, Грета. Я люблю точность.

Она моргнула. Потом, кажется, едва заметно смягчилась. Ну вот. Я и до нее когда-нибудь доберусь.

- А деньги? - спросила я.

Освальд закашлялся так тяжело, будто сама тема была для него физически вредна.

- С деньгами... э... известная умеренность.

- То есть, их нет.

- Я бы сказал...

- Не надо. Я и так слышу пустоту.

Подошла к окну. Двор был виден плохо, стекла давно требовали не просто мытья, а духовного очищения. За окном по грязи важно шагала курица, видом напоминавшая уволенного чиновника.

- Запасы?

- Муки недели на две, - сказала Грета. - Крупы на месяц, если не шиковать. Мяса мало. Масла мало. Сахара почти нет.

- А джем?

- Есть яблочный.

- Уже легче.

Я повернулась к ним.

- Значит так. Сегодня я смотрю дом. Потом кладовые, погреб, колодец, конюшню и всех, кто считает себя незаменимым. Завтра займемся деньгами. Послезавтра людьми. К концу недели я хочу понимать, что у нас течет, кто ворует, кто халтурит, кто дурак по природе, а кто от безнаказанности. Вопросы?

Они молчали. Я подождала.

- Хорошо. Тогда мой первый вопрос. Почему здесь пахнет как в достойной крестьянской жизни, но пол такой липкий, будто на нем три поколения варили грех?

Бет вспыхнула.

- Мы вчера квас пролили.

- И не вытерли?

- Вытерли.

Я наклонилась, тронула носком ботинка доски и посмотрела на подошву.

- Ммм. Значит, квас был бессмертный.

Том согнулся от смеха пополам. Грета кашлянула в кулак, но глаза у нее уже подозрительно блестели. Освальд стоял, как человек, внезапно обнаруживший, что новая хозяйка разговаривает не как леди, а как вооруженная инвентаризация. Прекрасно. Так и было задумано.

Следующие два часа я обходила дом. И, честное слово, если бы мне кто-то заранее сказал, что Казель отправит меня не в поместье, а в архитектурную форму отчаяния, я бы хотя бы взяла с собой больше вина.

Южное крыло было сырое, как взгляд отвергнутого поэта. Из-под обоев там тянуло плесенью с той искренностью, которая обычно свойственна только дурным родственникам и старым обидам. В одной комнате потолок провис так выразительно, что я отступила на шаг, словно он уже собирался объясниться и обрушиться мне на голову от избытка чувств.

- Это давно? - спросила я.

- С осени, - сказал Освальд.

Я медленно повернулась к нему.

- То есть вы полгода ходили мимо потолка, который явно готовится покончить с собой у всех на глазах, и ничего не предприняли?

Он опустил глаза.

- Денег не было.

- А мозгов? Подпереть балкой? Вывести людей? Закрыть комнату? Написать в столицу, что дом медленно, но уверенно превращается в исторический урок о вреде мужского безразличия?

Том сделал вид, что очень изучает стену. Грета смотрела на потолок с выражением "ну наконец-то кто-то сказал это вслух".

Мы перешли в кладовую. Там меня встретили запах муки, сушеных яблок, старого дерева и крысиной самоуверенности. Одна особенно жирная крыса даже не сразу соизволила убежать, а посмотрела на меня с той презрительной деловитостью, с какой очень давно сидящие на месте чиновники смотрят на нового начальника.

- О, - сказала я. - У вас здесь еще и местное самоуправление.

- Мы ставили ловушки, - виновато проговорила Бет.

- И?

- Они их едят.

Я закрыла глаза.

- Замечательно. Значит, крысы у нас еще и с предпринимательской жилкой.