Глава 9

Утро после обряда пришло тихое.

Проснулась она раньше своего супружника. Его ровное дыхание Святослава рядом и тёплый тяжёлый комок Зоревика в ногах напомнили о прошедшем дне.

Святослав спал на спине, заложив одну руку за голову. Вторая лежала поверх одеяла, раскрытая ладонью вверх. Большая ладонь, с мозолями, с белым шрамом у большого пальца. Он привык брать, держать, защищать. Но ночью он не взял ничего, чего она не дала сама.

Мира лежала неподвижно и прислушивалась к себе.

Боли не было. Тяжести тоже. Было странное чувство, будто она переступила через реку по тонкому льду, и лёд не треснул. Зоревик приоткрыл один глаз, прищуренно глянул на нее.

— Не смотри так, — прошептала Мира.

Зверёк тихо фыркнул и снова закрыл глаз, но хвостом всё равно шевельнул, будто отвечая: «А как мне ещё смотреть?»

Святослав проснулся сразу. Просто открыл глаза и повернул голову к ней.

— Доброе утро, жена, — сказал он хрипло.

Жена.

Мира села, подтянула одеяло к груди.

— Доброе утро, муж.

Мира спустила ноги на пол. Подошла к столу, где с вечера стоял кувшин с водой. Умылась прохладной водой. Сон ушёл окончательно.

За спиной Святослав тоже поднялся.

Мира слышала, как он надевает рубаху, как затягивает пояс. Не оборачивалась. Просто нужно было время привыкнуть к тому, что теперь в её покоях есть муж.

Первый.

А впереди ещё тридцать один.

От этой мысли ее окатило холодной волной. Зоревик вдруг тихо присвистнул.

Мира обернулась. Зверёк сидел на постели и смотрел в угол комнаты, где висела связка сухого зверобоя. Фиолетовые глаза потемнели.

— Что? — спросила Мира.

Святослав мгновенно повернулся к ней, рука сама легла туда, где должен был висеть меч. Меча не было. По обычаю в брачную ночь оружие оставляли за порогом.

Зоревик спрыгнул на пол, подбежал к углу, встал на задние лапы и понюхал воздух. Потом резко зашипел.

Мира подошла. На первый взгляд ничего странного не увидела. Стена, лавка, связка трав. Но Зоревик поднял морду выше, к маленькой щели между брёвнами.

Там темнел тонкой ниткой волос.

Мира потянула его осторожно. Из щели вышел маленький узелок из чёрной шерсти, сухой травы и крохотной косточки, перевязанной красной нитью.

Святослав выругался сквозь зубы.

— Что это ещё такое?

— Недобрый узел, — тихо сказала Мира.

Она не была ведуньей, не знала всех заговоров, но кровь оберег на груди стал тёплым. В узелке не было смертной порчи или болезни. Так, мелкая пакость. На холод между мужем и женой. На ссору и отвращение друг от друга супругов.

Кто-то хотел, чтобы первая ночь стала горькой.

Святослав подошёл ближе.

— Кто мог войти сюда?

— Вчера? Многие. Девки ставили свечи. Радмила приносила травы. Слуги приносили воду для умывания.

— Мои люди не входили.

— Я не сказала, что ваши.

Но оба подумали об одном. Вернее, об одной. О его любушке, оставленной им ради брака с ведаринкой.

Далеко она была или близко, Мира не знала. Но зависть иногда бежит быстрее коня.

Зоревик свистнул резко, зло, и ударил хвостом по полу. Перед глазами Миры вспыхнула картинка.

Чужой взгляд, низко от земли. Ночная галерея. Женские ноги в тёмных сапожках. Подол синей юбки. Рука, тонкая, белая, с медным кольцом на среднем пальце. Эта рука засовывает узелок в щель. Потом быстро уходит.

Мира покачнулась.

Святослав подхватил её за локоть.

— Что с вами?

— Зоревик показал мне образ.

Мира закрыла глаза, удерживая образ. Синяя юбка. Медное кольцо на тонких пальцах.

— Женщина. Не из моих близких. Не видела ее лица.

— Любушка моя здесь не была, — резко сказал Святослав. — Она в Громовержце.

— Я и не сказала, что это она.

Но голос Святослава уже стал глухим.

— Её зовут Любава. Дочь сотника Боряты. Если хотите знать.

— Я знаю.

— Отец говорил?

— Да.

Он отвернулся к окну. Плечи его напряглись, словно он снова надел броню.

Мира смотрела на него и почувствовала не жалость даже, а понимание. Ей дали мужа, не спросив. У него отняли женщину, не спросив. И теперь чья-то обида уже пробралась в их постель раньше, чем они сами успели понять, кем стали друг другу.

— Святослав. Я не стану воевать с вашей Любавой, если она сама не начнёт войну.

— Она не злая.

Зоревик тихо фыркнул.

— Зорька не согласен, — сказала Мира.

Святослав обернулся. Взгляд стал тяжёлым.

— Он всего лишь зверь.

Зоревик поднялся на задние лапы и оскорблённо свистнул.

Мира вдруг улыбнулась.

— Он не просто зверь. И лучше вам это понять до того, как он начнёт кусаться.

Святослав посмотрел на Зоревика, потом на узелок в Мириной руке.

— Что будете делать с этим?

Мира сжала узелок. Дар внутри поднялся тёплой волной. Её сила была тише воды подо льдом. Она умела унимать боль, гнев, страх. А сейчас перед ней была злая, мелкая обида.

Мира выдохнула.

Травы в узелке рассыпались пеплом. Косточка треснула. Красная нить почернела и упала на пол.

Святослав молчал.

— Вот что, — сказала Мира. — Сейчас мы никого обвинять не будем. Ни вашу Любаву, ни моих девок, ни слуг. Перед отъездом Зоревик обнюхает всех, кто входил сюда вчера. Если найдёт ложь, поговорим.

— Вы умеете грозить спокойно.

— Я ведаринка. Нам нельзя кричать каждый раз, когда хочется.

— А хочется?

— Сейчас очень.

Святослав вдруг усмехнулся.

К отъезду начали готовиться в тот же день.

Зореград шумел с рассвета до ночи. Во дворе скрипели телеги, проверяли оси, смазывали колёса дёгтем, перебирали упряжь. Ключник бегал с дощечкой и считал мешки с крупой, бочонки с мёдом, сундуки с тканями, связки стрел, кожаные бурдюки для воды. Радмила ругалась на всех сразу.

— Не туда кладёшь! Это не простая соль, дурья голова, это четверговая! Её к зерну нельзя! А ты куда лезешь с грязными руками к свадебным рушникам? Перун тебя громом по темечку!

Слуги шарахались от неё, как от огня. Мира стояла у крыльца и смотрела на свой будущий обоз.

Двенадцать подвод приданого. Три повозки для женщин и старших служанок. Две — для припасов. Отдельная телега с дарами для рода Святослава: меха, серебряная чаша, вышитый плащ для ведара Братислава, пояс с молниями для самого Святослава, обереги для его матери, если мать примет.

Если.

Это слово всё чаще появлялось в мыслях.

Если примет род.

Если примет город.

Если народ Громовержца не решит, что она пришла отнять у них своего воеводу.

Если Любава не сделает глупость.

Если кударцы не ударят по дороге.

Слишком много «если» для одной женщины.

Зоревик сидел на её плече и был непривычно серьёзен. Иногда он поднимал нос к ветру и замирал. Тогда Мира видела обрывки: тёмная дорога меж елей, след коня на сырой земле, серый дым над южным небом, и чёрные птицы, кружащие слишком низко.

— Не нравится мне дорога, — сказала рядом Радмила.

— Ты всем недовольна.

— Потому и жива до своих лет.

Старуха подошла ближе, сунула Мире в руки маленький мешочек.

— На.

— Что это?

— Земля Зореграда. Настоящая. Из-под корня старого дуба у святилища. Будет худо — сожми. Дом вспомнит тебя.

Мира взяла мешочек бережно.

— Ты поедешь со мной?

— До Громовержца поеду. А дальше видно будет. Одну я тебя к волкам не отпущу.

— Там не волки.

Радмила посмотрела туда, где Святослав разговаривал с Хотиславом у конюшни.

— Мужики хуже волков, когда вокруг женщина и власть.

Мира не стала спорить.

Святослав в этот день был собран и мрачен. Он осматривал оружие, говорил со своими людьми, спорил с Хотиславом о дороге. Хотислав хотел идти через северный тракт, где чаще встречались сторожевые избы. Святослав настаивал на прямой дороге через Сосновый лог.

— Быстрее на день, — говорил он.

— И удобнее для засады, — отвечал Хотислав.

— В засаду попадают те, кто не смотрит по сторонам.

— В засаду попадают все, если враг умён.

Мира подошла, когда спор уже начал становиться громким.

— Покажите карту.

Оба умолкли.

На столбе у конюшни висела береста с грубо вычерченной дорогой. Святослав ткнул пальцем в Сосновый лог.

— Здесь коротко.

Хотислав ткнул в северную дугу.

— Здесь безопаснее.

Мира посмотрела на Зоревика.

— Зорька?

Зверёк спрыгнул на стол, прошёлся по бересте, понюхал оба пути. На северной дороге фыркнул. На Сосновом логе замер и тихо засвистел.

— Опасность? — спросила Мира.

Свист повторился.

— Где?

Зоревик ткнул носом в узкое место между двумя холмами.

Хотислав победно хмыкнул, глядя на Святослава, а тот нахмурился.

— Это не значит, что там засада.

— Нет, — согласилась Мира. — Это значит, что там что-то ждёт.

— Мы можем пройти и разбить их, если это кударцы, — сказал Святослав.

— Мы едем не с войском, а со свадебным обозом.

— Со мной двадцать воинов. У вас Зореградская охрана. Десятка три выйдет.

— И женщины. И подводы. И приданое, которое символ союза. Если кударцы сожгут мои сундуки, половина ведаров сочтёт это дурным знаком раньше, чем я доеду до второго мужа.

Святослав сжал челюсти.

Хотислав посмотрел на Миру с тихой гордостью.

— Идём севером, — сказала она. — Потеряем день. Сохраним людей.

Святослав медленно выдохнул.

— Как скажете, ведаринка.

— Жена, — поправила Мира тихо.

Он посмотрел на неё.

— Как скажешь, жена.

И от этого слова при всех у неё снова дрогнуло что-то внутри.

Вечером в Зореграде устроили прощальный пир.

В гриднице сидели Велеслав, Святослав, Хотислав, старейшины города, несколько купцов, Радмила и женщины княжеского дома. Пели тихо, больше старые песни: о реке, о дороге, о невесте, что уезжает за тёмные леса и не знает, вернётся ли.

Мира сидела рядом со Святославом по правую руку от отца. На ней был синий летник, расшитый серебром по подолу, и материнская ладья на груди. Коса лежала через плечо, тяжёлая, с вплетённой белой лентой.

Велеслав много пил, но не пьянел. Только лицо становилось всё каменнее.

Когда подали печёного гуся, он вдруг поднялся.

Гридница стихла.

— Люди Зореграда, — сказал Велеслав. — Завтра моя дочь покинет дом. Не потому, что я хочу отдать её. А потому, что степь подступила к нашим воротам, и если мы не станем одним родом, нас не станет вовсе.

Мира опустила глаза.

Зоревик у её ног тихо заурчал.

— Драгомира идёт не пленницей, — продолжал Велеслав. — Она идёт ведаринкой. Там, где она ступит, будет слово Зореграда. Там, где её примут, будет наш союз. Там, где её обидят…

Он замолчал.

Святослав поднял глаза.

— Там обидят меня, — сказал он.

Все повернулись к нему. Святослав встал. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубахе с серебряным шитьём по вороту. Пояс с молниями уже был на нём, дар Миры, вручённый утром.

— Я первый муж Драгомиры Велеславны, — сказал он. — И потому первый отвечаю за её честь в дороге и в моём доме. Клянусь Перуном-громовержцем, Велесом подземным и предками рода моего: кто поднимет на неё руку, поднимет руку на меня. Кто скажет ей худое слово, скажет его моему роду. Кто посмеет унизить её, пожалеет, что родился.

Мира поняла: это не просто красивые слова. Он ставил её перед всеми рядом. Велеслав медленно поднялся и поднял чарку.

— Принял твою клятву, сын Братислава.

Ночью Мира долго не могла уснуть. Святослав к ней не пришёл. Она видела, как он остановился у двери её светлицы после пира, как хотел что-то сказать. Но Мира сама сказала первой:

— Сегодня я сплю одна.

— Как скажешь. — И ушёл.

Радмила, узнав об этом, хмыкнула.

— Правильно, сама решаешь, кого впускать. Не забывай. Хоть один муж, хоть тридцать два — дверь всё равно твоя.

Мира тогда ничего не ответила. Но слова запомнила.

Теперь она лежала в своей постели, возможно, последнюю ночь в Зореграде, и смотрела на потолочные балки. На одной из них с детства была вырезана маленькая ладья. Мать вырезала ножом, когда ждала её рождения. Велеслав ругался, что княгиня портит хороший дуб, а мать смеялась и говорила: «Пусть плывёт».

И вот ладья поплыла.

Зоревик лежал у неё на груди, тяжёлый и тёплый. Его глаза светились в темноте.

Зоревик вдруг поднял голову и ткнулся лбом в её подбородок. И Мира увидела лес.

Огромные деревья стояли под звёздами, корни их уходили в чёрную землю, ветви держали небо. Между стволами горели синие огни. А в самой чаще стояла женщина в белой сорочке, с русой косой до пояса. Лица не видно. Только ладья на груди.

Мира перестала дышать.

— Мама?

Образ дрогнул.

Женщина подняла руку и показала на дорогу. Дорога была тёмная. Над ней висели три молнии. Под ними — кровь на снегу. Потом вспыхнуло другое: высокий город на холме, ворота с резным знаком Перуна, девушка в синей юбке и медным кольцом на пальце, стоящая у колодца.

Любава.

Потом — стрела, летящая из ельника.

Мира резко села.

Зоревик свалился ей на колени, но не обиделся. Он тяжело дышал, словно долго бежал.

— Это будет завтра? — спросила Мира.

Зверёк тихо свистнул.

— На дороге?

Свист.

— Стрела в кого?

Зоревик молчал.

Мира закрыла лицо руками.

Дар её был тихим. Успокаивающим. Но иногда через Зоревика приходило то, что не желало успокаиваться. Предупреждения. Образы. Обрывки будущего или следы чужой злобы — даже Радмила не знала. Говорила только: «Лесные духи не дарят фамильяров просто так. Раз дали — плати вниманием».

Мира встала, накинула кафтан и вышла из светлицы.

Святослав нашёлся во дворе. Сидел на ступенях оружейной и точил меч.

— Что случилось?

— Завтра будет засада. Зоревик показал.

— Где?

— Не знаю. На дороге. Возможно, у ельника. Я не видела много.

Святослав посмотрел на зверька на её плече.

— Кударцы? Разбойники?

— Не знаю.

— Тогда утром пойдём не северной дорогой.

— А какой?

— Никакой из тех, что знают гонцы. Есть старая звериная тропа через Глухой ручей. Подводы пройдут тяжело, но пройдут. Если засада ждёт на дороге, пусть ждёт понапрасну.

— А если засада на тропе?

— Тогда ваш Зоревик опять предупредит.

Зверёк свистнул немедленно, будто подтверждая.

— Вы испугались? — Он подошел ближе, легко коснулся ее подбородка приподнимая голову. — Я смогу вас защитить.

Утром Зореград провожал ведаринку.

Люди стояли вдоль улицы от терема до ворот. Женщины плакали, старики крестили её на восток, дети тянули руки к Зоревику, но зверёк сидел у Миры на плече и никому не давался. Он сегодня был не пушистой забавой, а стражем. Серебристая шерсть на загривке стояла дыбом, фиолетовые глаза светились даже при дневном свете.

Мира ехала на Ладе. На ней был дорожный кафтан из тёмно-зелёного сукна, поверх — лёгкая кольчужная рубаха, которую Хотислав всё-таки заставил надеть под одежду. Коса убрана под плат, на груди неизменная ладья, ладанка с землёй и медвежий зуб.

Святослав ехал справа. В броне, с мечом и копьём. Годун за ним. Хотислав слева, хмурый, как туча.

Велеслав стоял у ворот.

Когда Мира подъехала, он шагнул к ней и положил ладонь на шею Лады.

— Береги себя, дочь. И не молчи, если станет тяжело.

— А ты услышишь через три княжества?

— Услышу. Я отец.

Мира наклонилась с седла. Велеслав обнял её крепко, почти больно. Потом отступил, будто отрывал от себя.

— Езжай, Драгомира Велеславна.

Ворота открылись и обоз тронулся.

Сначала медленно, скрипя колёсами. Потом ровнее. Зореград остался позади: стены, башни, дым над крышами, река, где солнце дробилось на мелкие искры. Мира не оборачивалась долго. Боялась, что если обернётся, попросит остановиться.

Но у поворота всё-таки посмотрела. Город стоял на холме, как ладья на волне.

И Мира вдруг поняла: дом не исчезает, когда ты уезжаешь. Он становится болью под сердцем.

Дорога свернула к северу, но через две версты Святослав поднял руку. Обоз остановился.

— Сходим с тракта, — приказал он. — К Глухому ручью.

Хотислав недовольно буркнул, но спорить не стал. Его люди уже знали: если Мира сказала про стрелу, лучше поверить.

Звериная тропа оказалась узкой, сырой и упрямой. Подводы вязли в мягкой земле. Дружинникам приходилось спешиваться и толкать колёса. Радмила ругалась так, что даже кони шли бодрее.

К полудню выбрались к ручью.

И там Зоревик пронзительно засвистел.

Святослав резво спрыгнул на землю.

— Щиты!

Стрела прилетела через миг.

Она ударила в щит Годуна и застряла, дрожа.

Вторая прошла выше и впилась в ствол берёзы рядом с Мирой.

Лада шарахнулась. Мира удержалась в седле только потому, что с детства ездила без седла по лесным тропам. Зоревик взвился у неё на плече, зашипел и вдруг прыгнул вниз.

— Зорька!

Но зверёк уже мчался к ельнику, серебряной молнией между корней.

Из леса выскочили люди.

И это оказались не кударцы.

Свои. В серых кафтанах, с закрытыми лицами, с короткими луками. Разбойники или наёмники — сразу не понять. Но били они точно по подводам, не по воинам. Хотели не убить всех, лишь сорвать поход.

— Кругом обоз! Женщин в середину!

Мира соскочила с Лады. Хотислав рубился слева, его старый меч пел в воздухе. Годун прикрывалл Радмилу щитом. Святослав пошёл прямо в ельник, будто гроза пошла между деревьев. Копьё в его руке ударило первого нападавшего в грудь, второго он сбил щитом.

Мира увидела третьего. Тот стоял в стороне, натягивал лук. Целился не в Святослава, а в неё.

И тут дар поднялся сам. Сила вышла из груди резко, через ладью. Воздух вокруг дрогнул, будто над костром.

— Стой, — сказала Мира.

Лучник замер. Пальцы на тетиве побелели, глаза расширились. Его гнев и злое намерение — всё будто схватили невидимые руки и прижали к земле.

Стрела выпала из пальцев. Мира пошатнулась.

Зоревик вылетел из кустов и впился лучнику в руку. Тот заорал уже по-настоящему. Хотислав подскочил и ударил его рукоятью меча по виску.

Бой закончился быстро.

Когда последний из нападавших бросил оружие, Святослав стоял посреди поляны с рассечённой бровью и кровью на щеке. Чужой кровью или своей, Мира не знала.

Он успел подхватить её до того, как она упала.

Зоревик прибежал, весь в хвое, с окровавленной мордочкой и яростными глазами. Он прыгнул Мире на грудь и тонко, жалобно засвистел.

— Жива я, — сказала Мира с трудом. — Жива.

Святослав держал её крепко, прижимая к своей груди. Он видел, как она пошатнулась, но не могу понять, ранена или нет.

Где-то стонал раненый. После выяснилось, что ранены был только Годун. Радмила ругалась, перевязывая его. Хотислав допрашивал пленного. Над верхушками елей кружили чёрные птицы.

— Вы говорили у вас тихий дар, успокаивающий. — Святослав понял из разговоров, что произошло. — А его вы не успокоили.

— Может быть, — сказала Мира тихо, — я просто очень не хотела умирать.

— Тогда не умирайте и дальше. Нам ещё до Громовержца доехать надо.

Она неожиданно рассмеялась. Слабо, но рассмеялась.

— Приказ, муж?

— Просьба, жена.