Глава 4

На третье утро после Совета в Зореград прискакал гонец из Громовержца.

Мира узнала об этом первой, Зоревик засвистел с крыши, куда забрался ещё на заре, и метнулся вниз, к воротам. Она вышла на крыльцо босиком, в одной рубахе, ещё не умытая, и увидела, как конный отряд влетает в распахнутые ворота.

Всадников было четверо. Передний — молодой, в лёгкой кожаной броне, без шлема, с лицом, раскрасневшимся от быстрой езды. Он спрыгнул с коня ещё на ходу, не дожидаясь, пока конюх подхватит стремя, и пошёл к крыльцу широкими шагами.

— Ведаринка Драгомира? — спросил он, глядя прямо на неё.

— Я, — ответила Мира, не прячась за дверью.

— От ведара Громовержца Братислава. Письмо.

Он протянул берестяной свиток, перетянутый ремешком с печатью. Мира взяла, сломала печать. Читать на крыльце было светло, но она не торопилась. Посмотрела на гонца.

— Князь Велеслав в верхней гриднице. Отведи коня на конюшню, напои, накорми. Отдыхай. Ответ будет к вечеру.

Гонец поклонился, пошёл к коню. Мира развернула свиток.

Писано было быстро, без затей. «Велеславу, князю Зореграда, от Братислава, ведара Громовержца. Решение Совета принято. Сын мой Святослав выезжает через три дня после получения сего письма. В Зореграде будет через две седмицы. Готовьте встречу по обычаю. Степь не ждёт».

Две седмицы. Четырнадцать дней и первый муж войдёт в её дом.

Вошла в сени, наткнулась на Радмилу, которая уже тащила вязанку сухих трав.

— Читай, — сказала Мира, сунув письмо старухе.

Радмила прочла, крякнула.

— Рановато. Я думала, через месяц.

— Он опытный воин. Ему не нужно собираться долго. Скажи отцу.

— Сама скажи. Я не посыльная.

Мира вздохнула, натянула на плечи кафтан, сунула ноги в кожаные поршни и пошла наверх.

Велеслав сидел в своей свётелке, пил взвар из сушёных ягод и читал какие-то стопки бересты: распоряжения ключнику, списки податей, жалобы от старост. Увидел дочь, отложил чтение.

— Пришла весть от Братислава… Через две седмицы будет.

— Значит, скоро.

— Ты не удивился.

— Я ждал. Он ближе всех. И отец у него решительный, не станет тянуть.

Велеслав встал, подошёл к окну.

— Ты готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— К чему именно? К первой брачной ночи с незнакомым мужчиной? Или к тому, что следующие тридцать две ночи я буду делать то же самое?

— К жизни, Мира. Просто к жизни.

— Нет, — ответила она честно. — Не готова. Но выбора у меня нет.

Велеслав повернулся. Взгляд у него был тяжёлый, с синими тенями под глазами, не спал третью ночь.

— Я могу отсрочить. Сослаться на то, что тебе нужно больше времени на сборы, на приданное, на обряды. Месяц, два.

— А степь подождёт?

— Степь не подождёт.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Отец подошёл, положил руку ей на затылок. Мира терпеть не могла, когда он так делал в детстве, но сейчас не отстранилась.

— Я спросил, потому что отец. Потому что должен был спросить. И потому что если ты скажешь «нет» сейчас, я найду способ всё отменить.

— Ты не найдёшь, — Мира посмотрела ему в глаза. — Тридцать два ведара уже дали слово. Если я откажусь, они решат, что ты их обманул. Это война. Не со степью, а между собой.

Велеслав убрал руку.

Мира вышла. На лестнице столкнулась с Хотиславом, старым воеводой Зореграда, который поднимался с докладом. Он посторонился, пропуская её, но вдруг задержал за локоть.

— Ведаринка, — сказал он тихо. — Слышал я про решение. Дозволь сказать.

— Говори.

— Я вашего отца знаю тридцать лет. И вас с пелёнок. Если что, мы, дружина, за вас. Не позволим, чтобы вас обижали. Даже если эти мужи витязи. Мы своим телом заслоним.

Мира посмотрела на его морщинистое лицо. Хотиславу было под шестьдесят, он хромал на правую ногу, старая рана от степной стрелы, но рука его всё ещё крепко держала меч.

— Спасибо, воевода, — сказала Мира. — Но не придётся заслонять. Они не обидят. Они обещали.

— Обещать, не значит сделать.

— Я ведаринка. Со мной советуются, меня слушают. Я не дам себя в обиду.

Хотислав хотел возразить, но передумал. Поклонился, пошёл дальше.

Мира спустилась вниз. Зоревик ждал её в сенях, сидел на лавке, подобрав лапы. Увидел, свистнул, прыгнул на плечо.

— Пойдём, — сказала Мира. — Посмотрим, что там Радмила наготовила.

На женской половине кипела работа. Четыре девки перебирали сундуки, раскладывали рубахи по стопам, сворачивали пояса, считали бусы. Радмила сидела в углу, перетирала сушёные коренья в ступе, отчего запах валерианы и мяты разносился по всей светлице.

— Входи, — сказала она, не поднимая головы. — Смотри. Это поедет с тобой в первой подводе.

Мира подошла. На лавке лежали двенадцать мужских поясов — кожаных, с серебряными бляшками, каждый с выгравированным родовым знаком. Она взяла один. Знак Громовержца — две перекрещённые молнии.

— Это для Святослава? — спросила Мира.

— Для него. Велеслав заказал ещё месяц назад, когда только зашла речь о союзе. Он знал, чем кончится.

— Он знал, — повторила Мира. — Знал и молчал всё это время.

— А что бы ты сделала? Убежала в лес? Нанялась в охотницы? Ты ведаринка. Твоя судьба — не твоя. Смирись.

Мира положила пояс обратно. Взяла другой, с дубовым листом, для Дубогорского княжества. Потом третий, с соколом.

— Радмила, — сказала она. — Ты можешь рассказать мне о брачной ночи? Что меня ждёт?

Старуха подняла голову.

— А что ты хочешь знать? Как больно? Как стыдно? Или как сделать, чтобы не было противно?

— Всё.

Радмила отставила ступу. Вытерла руки о фартук.

— Девки, — сказала она. — Выйдите на час. Потом вернётесь.

Девки поклонились, вышли, шурша юбками. Зоревик спрыгнул с Мириного плеча, забрался на печь, свернулся клубком и притворился спящим.

— Садись, — велела Радмила. — И слушай.

Мира села на лавку напротив. Старуха налила в две глиняные чашки отвар из мяты, одну подвинула Мире.

— Первое. Ты не простая девка. Ты ведаринка. В твоей постели будут не просто мужики, а наследники. Они не имеют права тебя унижать. Если кто-то посмеет поднять руку или слово грубое скажет, ты можешь выгнать его. И все тридцать два ведара поддержат. Потому что ты — символ союза. Обидеть тебя, обидеть всех.

— А если они не захотят меня? Если им противно будет?

— Тогда они исполнят долг и уйдут. Но им тоже не легче. Их судьбу решили без спроса. Вы с ними в одной лодке.

Мира отпила отвар. Мята обожгла горло, слишком горячий.

— Второе, — продолжала Радмила. — Тело твоё. Ты можешь сказать «нет» в любую минуту. Но помни: если ты скажешь «нет» первому, что скажут остальные? Что ты их не принимаешь? Что ты выше их?

— То есть я не могу отказать?

— Можешь. Но цена будет высока.

Мира поставила чашку.

— Третье, — Радмила наклонилась ближе. — Боль. Первый раз всегда больно. Меньше или больше, как повезёт. Но ты лечишь. Твой дар. Ты можешь снять боль себе. Прикоснись к животу, когда будет совсем невмочь. Успокой себя. И всё пройдёт.

— А если дар не сработает на себя?

— Сработает. Ты успокаивала себя, когда у тебя зуб болел. Забыла?

Мира вспомнила. Зимой, после ледяной воды, разболелся зуб, и она положила ладонь на щёку, боль ушла.

— И последнее, — Радмила взяла её за руки. — Не жди любви. Жди уважения. Любовь придёт или не придёт, неважно. Уважение, вот что тебя спасёт. Если мужчина уважает тебя, он не сделает больно. Если не уважает, бей в ответ. У тебя есть право.

Мира кивнула. Горло сдавило, но она не заплакала.

— Спасибо, бабушка.

— Я же сказала, не называй меня бабушкой.

— Тогда спасибо, Радмила.

Старуха усмехнулась, отпустила её руки и снова взялась за ступу.

— Иди. Займись делом. Сходи на конюшню, посмотри, каких лошадей отбирают в твой обоз. Спроси у конюха, какую кобылу тебе под седло. Это твоё дело, выбирать.

Мира встала. Позвала Зоревика, и зверёк, мгновенно проснувшись, спрыгнул с печи, взлетел на плечо.

На улице распогодилось. Тучи ушли за реку, выглянуло солнце, и сразу стало тепло, по-весеннему влажно. Воробьи купались в лужах. Собака грелась на завалинке.

Мира пошла к конюшне. Запах навоза и сена ударил в нос, и она вдруг поняла, что будет скучать по этому запаху. По простой жизни, где не надо выходить замуж. По тем временам, когда она сама седлала коня и уезжала в лес на целый день, а возвращалась с грибами или с пустыми руками, но счастливая.

Конюх Годослав выводил из денника крепкую, невысокую гнедую кобылу.

— Вот, ведаринка, присмотрел. Зовут Лада. Смирная, но резвая. В обозе не устанет. И под седло хороша.

Мира подошла, погладила кобылу по морде. Лада ткнулась носом в ладонь, всхрапнула.

— Хороша, — согласилась Мира. — Седлай. Проедусь.

— Одну? — удивился Годослав.

— А что, подводы искать? Я одна. До вечера вернусь.

Вскочила на коня, как только оседлал, и поправила поводья. Зоревик тут же прыгнул следом, устроился на загривке.

— Пошли, Лада.

Кобыла пошла шагом, потом рысью. Мира выехала за ворота, миновала посад, вылетела в поле. Она гнала лошадь до самого леса, где начинались земли Зореграда. Там спешилась, отпустила Ладу щипать прошлогоднюю траву, а сама села на пень.

Зоревик спустился, обежал поляну, проверяя, нет ли опасности, вернулся, ткнулся в колени.

— Зорька, — сказала Мира, — а ты мог бы найти путь, чтобы я не возвращалась?

Зверёк наклонил голову, фиолетовые глаза блеснули. Он свистнул коротко.

— Знаю. Нельзя.

Она посидела ещё немного. Потом встала, кликнула Ладу, вскочила в седло и поскакала обратно.

Дома ждали. И первый муж уже ехал по дороге из Громовержца. С каждой минутой всё ближе.