Глава 3

Гридница опустела к полуночи.

Ведары расходились по своим углам, кто в верхние покои, кто в гостевые избы на посаде, кто прямо во дворе приказывал седлать коней, хотя до отъезда должно было пройти ещё два дня. Слишком много оставалось споров: как именно выстроить путь, кто первый, кто последний, как быть с теми наследниками, что уже женаты или обручены, кем их заменить. И главное, как объяснить всё это самим наследникам.

Драгомира не помнила, как вышла из гридницы. Ноги несли сами. Зоревик семенил следом, цепляясь когтями за подол её летника, и Мира то и дело спотыкалась, но не останавливалась.

Она свернула в боковую галерею, мимо кухонных печей, где уже догарали угли, и вышла на заднее крыльцо.

Мира села на ступень, обхватила колени руками. Зоревик прыгнул к ней на плечо, ткнулся мокрым носом в щёку и издал короткий свист, словно спрашивая.

— Не знаю, — ответила ему Мира. И усмехнулась горько.

Она сидела так долго. Звёзды высыпали на небо. Весенняя ночь ещё пахла снегом с северных верховьев, хотя на равнинах уже цвела черёмуха.

За спиной скрипнула дверь.

— Не замёрзла? — спросил отец.

Велеслав вышел на крыльцо, бросил ей на плечи свой плащ, тяжёлый, медвежий, ещё хранящий тепло его тела. Сам сел рядом, положил руки на колени.

— Ты мог отказаться. Ты ведар Зореграда. Твоё слово перевесило бы. Если бы ты сказал «нет», они бы не посмели.

— Посмели бы.

— Почему?

— Потому что я сказал бы «нет» не ради тебя, а ради своей выгоды. И они это поняли бы. И тогда союз рассыпался бы прямо здесь, в моей гриднице. И мы сидели бы в осаде уже через год.

Мира повернулась к нему. В темноте не видно было лица, только седина в бороде белела.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься за княжество больше, чем за меня.

— Я боюсь, что некому будет княжить в Зореграде, если всех вырежут. А ты — единственная, кто сможет объединить их, когда я умру.

— Я не могу сидеть на твоём месте. Я женщина.

— Ты — ведаринка. Твоё место там, где решают судьбы. И ты сама это знаешь.

Мира хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она действительно знала. С двенадцати лет решала споры на вече, мирила соседей, разводила по углам пьяных дружинников. Её дар успокоения давал ей власть, которой не было у многих мужчин.

Но дар не спасал от того, что сейчас сжимало грудь.

— Тридцать два, — сказала она вслух. — Два года и девять месяцев. Каждый месяц — новый. С каждым брачная ночь. Ты представляешь, что это значит для женщины?

— Представляю. И не знаю, как тебя утешить.

— Не надо утешать. Пожалеть можешь?

Отец обнял её за плечи. Мира уткнулась носом в его бороду и позволила себе плакать. Тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и падали на медвежий мех.

Зоревик спустился с плеча, забрался между ними и замер, прижимаясь к Мириной щеке.

— Кто первый? — спросила Мира, когда слёзы кончились.

— Ещё не решили. Спорят. Но скорее всего, Святослав Громоборец из Громовержца. Он ближе всех к нам. И самый опытный.

— Он знает?

— Ещё нет. Гонец ушёл только сегодня, когда решение приняли. Узнает, может, и коня убьёт от злости.

— У него есть любушка, — вспомнила Мира. — Дочь сотника. Я слышала.

— Была. Теперь не будет. Его отец дал слово.

— Жёстоко.

— Степь не терпит мягкости.

Мира отстранилась, вытерла лицо подолом рубахи. Взяла себя в руки, видимо, для того, чтобы до конца ночи не разреветься снова.

— Мне нужно лечь, — сказала она. — Завтра с утра Радмила начнёт готовить меня к пути. Скажи ей, чтобы не суетилась.

— Скажу.

Она встала, пошатнулась, затекли ноги от долгого сидения на ступенях. Зоревик спрыгнул на землю, отряхнулся и полез на крыльцо, цокая когтями по дереву.

— Отец. Велеслав-младший. Он тоже в этом списке?

— Последний.

— Он тоже не знает?

— Пока нет. Но он молодой. Легче примет.

Мира ничего не ответила. Легче или тяжелее уже неважно. Каждому из тридцати трёх предстояло стать её мужем. И каждому из них лечь с ней в одну постель.

Она перекрестилась на восток, и пошла в дом.

В своей светлице Мира долго ворочалась.

Зоревик устроился у неё в ногах, свернувшись тёплым клубком, и негромко, убаюкивающе урчал, но сон не шёл.

Она думала о том, что два года и девять месяцев — это не так много, если разбить на месяцы. Но каждый месяц отнимает что-то, что нельзя вернуть. Может быть, душу. Может быть, надежду, что когда-нибудь всё будет просто и она сама выберет себе мужа, как делали простые девки на смотринах.

Ей было девятнадцать. В её возрасте её мать уже родила первого сына, младенец умер через два дня после родов. В её возрасте Радмила уже потеряла мужа в набеге и воспитывала дочь одна.

В её возрасте жизнь только начиналась.

И заканчивалась.

Мира повернулась на бок, погладила Зоревика. Зверёк приоткрыл фиолетовый глаз, лизнул пальцы шершавым языком и снова закрыл.

Утро пришло серым и холодным.

Весна тянула обратно, северный ветер принёс тучи с верховьев, и теперь мелкий дождь сеялся над Зореградом, делая глиняные улицы скользкими, а крыши мокрыми и блестящими.

Мира спустилась вниз, когда Радмила уже разложила на столе рулоны холста, меха, лоскуты дорогих тканей и короб с украшениями.

— Садись, ведаринка, — старуха кивнула на лавку. — Смотреть будем.

Мира села. Зоревик вспрыгнул на стол, понюхал бусы, чихнул и перебрался на сундук.

— Не балуй, — сказала Радмила зверьку беззлобно. Потом обратилась к Мире: — Ты должна понимать, что приданое твоё повезут на двенадцати подводах. Меха, ткани, обереги, посуда, оружие для твоих мужей — это не просто бабское добро. Это символ. Чем богаче приданое, тем больше уважения.

— Мне не нужно их уважение, — сказала Мира.

— А придётся. Потому что без уважения ты в их постели не жена, а игрушка. А ты ведаринка. Ты рождена не для игр.

Мира взяла в руки янтарную подвеску в виде медведя. Тяжёлая, с коричневыми прожилками.

— Это кому?

— Дубомиру. Он старший среди мужей, сорок пять лет. Медвежья сила, дубовая крепость. Янтарь его камень.

— Ты всё уже распределила?

— А ты думала, я вчера спала? — Радмила усмехнулась беззубым ртом. — Я и так и эдак прикидывала. Твоя бабка, царствие ей небесное, меня учила. Теперь тебе передаю.

Мира положила подвеску обратно.

— Радмила, я боюсь.

Старуха посмотрела на неё внимательно, прищурилась.

— Не бойся. Страх плохой советчик. Лучше злись.

— На кого?

— На степь. На кударцев. На отцов, что так решили. Но не на себя. Ты не виновата, что родилась единственной дочерью.

Мира молча встала, подошла к окну. Дождь моросил по стеклу, слюда пропускала свет, но не давала рассмотреть двор.

— Кто приедет первым, кроме Святослава?

— Борислав Ветрогон. Ему приказ у отца в Ветрограде уже передали. Он ближе всех по дороге. Они прибудут вместе или с разницей в день.

— Борислав, — повторила Мира. — Тот, что славится как лучший наездник? Мне о нём рассказывали. Весёлый, лёгкий, женщины сами на него виснут.

— А тебе не надо виснуть. Ты — ведаринка. Ты принимаешь, а не предлагаешь.

— Радмила, это брачная ночь. Как там не предлагать?

Старуха помолчала. Потом подошла, взяла Миру за подбородок, заставила смотреть в глаза.

— Слушай меня, девочка. Тело перетерпит. Боль перетерпит, стыд перетерпит, даже страх перетерпит. А душа — нет. Душу береги. Не отдавай её никому целиком. Каждому мужу часть, но не всю. Иначе ты не дойдёшь до тридцать третьего. Сломаешься на десятом.

Мира хотела спросить, откуда старуха знает, что такое ломаться на десятом, но не спросила. Радмиле было за семьдесят. Она видела и не такое.

— Как ты справлялась? — спросила Мира вместо этого.

— А я не была ведаринкой. Я была простой бабой. Меня один муж бил, второй любил, третий запил и умер. Я не справлялась, я жила дальше. И ты живи.

С этими словами Радмила отпустила её подбородок, кряхтя, пошла к столу и продолжила перебирать приданое.

Мира осталась у окна.

Зоревик спрыгнул с сундука, подошёл к ней, потёрся о ноги. Она нагнулась, взяла его на руки. Зверёк доверчиво прижался к груди, заурчал.

— Защитишь? — спросила Мира шёпотом.

Зоревик издал тихий свист. И Мира почти поверила, что это ответ «да».