Глава 20

После победы войско возвращалось в Хлебодар медленно, но с чувством исполненного долга. Дорога, размокшая от дождей, всё ещё держала в грязи колёса повозок, и люди то и дело спешивались, чтобы толкать телеги с ранеными и трофеями. Но настроение было лёгким. Пели. Негромко, вразнобой, но пели.

Мира ехала на Ладе, уставшая до дрожи в коленях, но внутри неё томилось странное спокойствие. Она сделала то, что должна была.

Рядом шагала Любава, которая отказалась от коня. Зоревик сидел перед хозяйкой и время от времени поднимал нос к ветру, проверяя, нет ли опасности.

В Хлебодаре их встречали с колокольным звоном и плачем. Женщины выбегали за ворота, хватая за руки воинов, ища глазами мужей, братьев, сыновей. Мира видела, как одна старуха упала на колени перед Святославом и поцеловала край его плаща. Он растерялся, но помог ей подняться, и Мира улыбнулась: громовержец учился мягкости.

Милонег встретил их у крыльца, опираясь на клюку, с мокрыми от слёз глазами.

— Вы спасли нас, — сказал он, кланяясь Мире. — Не только от голода, но и от смерти. Как мне благодарить?

— Не надо благодарить, — ответила Мира. — Просто живите. Восстанавливайте поля. Когда кударцы снова придут, мы будем ждать их вместе.

Она вошла в терем и сразу упала на лавку. Зоревик запрыгнул к ней на колени и требовательно свистнул. Радмила, появившаяся с чашкой горячего отвара, причитала:

— Ты как есть вся мокрая, грязная, в крови чужой. Где только тебя носило, ведаринка?

— Я сражалась, бабушка. Как все.

— Вот и я говорю: как все. А ты не все. Ты — ведаринка. Ведаринки должны быть чистыми, как утренний снег.

— Тогда утренний снег будет в крови, — усмехнулась Мира, принимая чашку.

Радмила хмыкнула, но спорить не стала.

В тот вечер все собрались у большого костра на площади. Дождь кончился, небо прояснилось, и звёзды выглянули. Горели костры, пахло печёным мясом и мёдом. Ветроградцы, громовержцы, хлебодарцы, зореградцы — все сидели вместе, делились хлебом и историями. Люди говорили о битве, о том, как ведаринка пошла в атаку, как её зверь разил врагов, как она сама сняла боль с раненых.

Но Мира сидела чуть в стороне, слушая их голоса. Рядом с ней, с двух сторон, как два крыла, расположились Святослав и Борислав. Они почти не говорили.

Любава присела у костра на корточки, грея руки над огнём.

— Я думала, что после сегодняшнего станет легче, — сказала она тихо.

— Станет, — ответила Мира. — Но не сразу.

— А ты всегда знаешь, что сказать?

— Нет. Я просто говорю то, что хотела бы услышать сама.

Любава обернулась и взглянула на неё благодарно.

Святослав, сидевший по левую руку от Миры, наклонился к ней.

— Драгомира. Ты сегодня была велика. Я горжусь тобой.

— Я тоже, — вставил Борислав справа. — Но не гордись слишком сильно, а то я начну ревновать.

— К чему? — улыбнулась Мира.

— Ко всему. К славе, к людям, к тому, что ты смотришь на Святослава так, будто он главнее.

— Я смотрю на вас одинаково, — ответила она. — Как на тех, кто идёт со мной.

Помолчали. В костре треснула головешка, и вверх взметнулись искры. Потом Святослав спросил:

— Когда мы выступаем к третьему мужу?

Мира сжала в руке оберег.

— Ещё не знаю. Дороги не просохли, а кударцы не добиты. Но Совет уже шлёт бересту за берестой. И каждый день отсрочки — это день, который я должна буду наверстать.

— Ты боишься третьего? — спросил Борислав, не глядя на неё.

— Я боюсь всего пути. Но по одному мужу я могу бояться только того, что они окажутся хуже вас. А вы задали высокую меру.

Святослав и Борислав переглянулись.

На следующее утро Мира проснулась от того, что Зоревик тихо засвистел у окна. Она оделась, спустилась на крыльцо. Небо было серым, но без дождя, и ветер дул с юга уже сухой, обещающий перемены.

Во дворе уже суетились люди. Кто-то чинил сбрую, кто-то разгружал подводы. Радмила сидела на завалинке и перебирала сушёную мяту.

— Доброе утро, ведаринка.

— Доброе, бабушка.

— Ты знаешь, что сегодня пришла береста из Речнограда?

Мира замерла.

— И что там?

— Ведар Речнограда спрашивает, когда ты будешь. Говорит, что сын его готов и ждёт. И что степь снова начинает шевелиться у южных границ. Он просит не задерживаться.

Мира выдохнула.

— Да. Я знала.

Она пошла в гридницу, где на столе уже лежала берестяная грамота с печатью речной рыбы. Развернула, пробежала глазами. Ведар писал вежливо, но настойчиво: союз ждёт, третий брак должен состояться до осеннего равноденствия, иначе ритуалы потеряют силу.

— Не потеряют, — сказала Мира вслух. — Сила не в ритуалах.

Но она знала: время пришло. Она не могла оставаться в Хлебодаре вечно, как бы ей ни хотелось. Путь был долгим, и мужья ждали своего часа.

В дверь постучали. Вошёл Святослав.

— Ты уже знаешь?

— Да.

— Когда выезжаем?

— Через три дня. Если дороги подсохнут.

Он кивнул, подошёл к ней, встал рядом.

— Я иду с тобой до конца. И Борислав тоже. Мы не оставим тебя.

— Знаю. Но когда я выйду за третьего, вы оба станете просто мужьями — не первым и вторым, а теми, кто рядом. И это будет трудно для всех.

— Трудно не значит невозможно. — Он взял её за руку.

В обед Мира созвала всех своих — Святослава, Борислава, Любаву, Радмилу, Зоревика. Они сидели за столом в светлице, и Мира рассказала о планах.

— Я буду с тобой. Куда бы ты ни пошла. — Вскинула взгляд Любава.

Мира улыбнулась ей.

На закате Мира вышла на окраину Хлебодара. Зоревик бежал рядом, мягко касаясь её ладони носом. Поля стояли пустые, убранные до последнего колоса, и ветер гулял по стерне свободно, не встречая преград.

Она остановилась, положила руку на грудь, где билась ладья, и прошептала:

— Мама, я не знаю, что ждёт впереди. Но я больше не боюсь. И это — твой подарок.

Зоревик замер, поднял морду, и его глаза сверкнули фиолетовым светом.

В Хлебодаре началась последняя ночь перед дорогой.