Глава 12

Южная заимка горела. Дым стоял чёрной стеной над полями, кударцы гнали к реке женщин, подростков и двух стариков. Святослав разделил дружину на два крыла. Мире велел держаться за старым витязем Твердятой.

— Не выпускать её из круга, — приказал он.

— Да я её в мешок посажу, если полезет за круг, — буркнул Твердята.

— Попробуй, — сказала Мира.

Святослав врезался в степняков напрямую. Годун увёл левое крыло к полонянам. У повозок появились первые раненые, и Мира перестала видеть битву целиком. Мир сузился до крови, воды, повязок и чужого дыхания.

Первым принесли мальчишку лет четырнадцати со стрелой в бедре. Он кричал, цепляясь за руки Твердяты.

— Смотри на меня, — сказала Мира. — Больно, знаю. Смотри.

Она положила ладонь выше раны. Не убрала боль совсем, только сняла острый край, чтобы мальчик перестал биться. Стрелу выдернули, рану перевязали. Потом была женщина с ожогом, старик с разбитой головой, дружинник с рассечённой щекой.

Дар шёл и шёл. Сначала мягко, потом стало тяжелее. Зоревик вдруг пронзительно свистнул. Один кударец прорвался к повозкам. Твердята встретил его мечом, но второй степняк ударил сзади, и старик пошатнулся.

Мира увидела, как сабля поднимается.

— Не смей.

Сила вырвалась из неё жёстко, как невидимая узда. Кударец застыл на полувзмахе. Глаза его расширились. Твердята ударил его плашмя. Второй направил коня прямо на Миру, но Зоревик метнулся под копыта. Конь взвился, степняк вылетел из седла.

— Назад! — рявкнул Твердята. — Сказано же, в круге будь!

— Я в круге.

— Уже почти нет.

К закату кударцы ушли, потеряв больше половины. Полон отбили. Заимка сгорела наполовину, но люди остались живы. Святослав вернулся к повозкам весь в пыли и крови. На плече у него была длинная рана.

— Царапина, — отмахнулся он.

— Покажи.

— Потом, ведаринка.

— Сейчас. — Настояла Мира

Твердята хмыкнул:

— Лучше покажи, княжич. Она сегодня двоих кударцев без меча уронила. Спорить опасно.

Мира промыла рану, наложила травы и провела ладонью рядом, снимая жар.

— Вы боитесь, но едете, — сказал Святослав тихо. — Устали, но стоите. Вас вчера пытались убить, а сегодня вы лечите моих людей так, будто родились здесь.

— Сегодня они и мои тоже.

В Громовержец они вернулись ночью. Слухи уже выросли: кто-то говорил, будто Мира остановила кударскую стрелу взглядом, кто-то — будто Зоревик перегрыз горло степному коню, кто-то — будто она подняла всех мёртвых.

— Двоих, — бурчала Радмила. — И то не из мёртвых.

Любава пришла на третий день. Не тайком, а днём, когда Мира принимала женщин из заимки. Она была в сером сарафане с узелком в руке.

— Я ухожу из княжьего дома. Попрошусь к тётке на нижний посад.

— Это твоё право.

— Ты не спросишь почему?

— Знаю почему.

Любава побледнела.

— Тогда скажи им. Всем скажи, что я платила татям, чтобы остановили обоз.

— Остановили? Или убили?

— Я не велела убивать. Я хотела, чтобы ты вернулась. Чтобы Святослав думал только обо мне.

Мира выпрямилась, подошла ближе.

— Он помнит.

— Не говори так. Так хуже.

— Да. Хуже. Я не выдам тебя. Но и ты сделаешь три вещи. Останешься и отдашь серебро семьям пострадавших. Будешь помогать Радмиле с ранеными, пока последний не встанет. И не подойдёшь к Святославу одна, пока сама не перестанешь рвать свою рану.

— Ты забрала его и ещё смеешь жалеть меня?

— Я не забирала. Нас обеих поставили туда, где мы не хотели стоять. Разница в том, что я держу строй, а ты ударила в спину.

Любава пошатнулась.

— Серебро я отдам, как велите. И помогать буду. — Любава приняла приказ ведаринки, не посмела уйти без разрешения.

После этого Громовержец начал принимать Миру всерьёз. И уже никто не смел думать, что она мягкая травка под ногами.

Месяц в Громовержце шел медленно. Утром Мира выходила к людям: слушала жалобы, смотрела больных, помогала Вышеславе распределять зерно для сгоревшей заимки. Днём Святослав показывал ей город: конюшни, кузни, сторожевые башни, склады с сушёным мясом, крупой и связками стрел.

— Вот это и есть княжество, — сказал он как-то на стене. — Не терема у нас со светлыми гридницами. Запасы, стены, люди, которые знают, куда бежать, когда трубит рог.

— В Зореграде тоже знают.

— У вас мягче.

— У нас иначе.

— Иначе. — Согласился он.

Теперь он уже не говорил так, будто иначе значит слабее. Любава приходила к Радмиле каждый день. Носила воду, стирала повязки, толкла травы. Раненые смотрели косо, но потом один мальчишка сказал ей: «Спасибо, тётка». Любава отвернулась так быстро, что Мира поняла: плачет. После этого её злость стала тише. Не исчезла, но перестала быть направленной наружу.

Однажды вечером у колодца Любава подождала Миру и сказала:

— Я не прошу прощения.

— Значит, ещё рано.

— Ты правда не хочешь меня раздавить?

— Иногда хочу.

— Почему не давишь?

— Потому что от раздавленного тоже кровь на руках.

Любава молча взяла второе ведро и зашагала прочь.

На двадцатый день прибыли гонцы Совета. В гриднице собрались Братислав, Вышеслава, Святослав, воеводы и Мира. Гонец развернул бересту:

— Путь ведаринки продолжается к Ветрограду. Наследник Борислав Ветрогон ждёт в своём княжестве. Обряд второго брака назначить по прибытии. Срок пребывания в роду первого мужа считать полным месяцем. Первый муж сопровождает ведаринку как защитник союза.

Святослав встал.

— Я выйду.

Мира нашла его на стене.

— Ты знал, что это будет.

— Знал, но всё равно больно.

Долго они молчали.

— Я думал, будет легче, — сказал он. — Что пройдет месяц и вы уедете, и всё снова станет как было.

— Легче никому не будет.

— Вы едете к Бориславу. Говорят, он красивый, весёлый. Женщины сами на него смотрят.

— Святослав.

— Знаю. Не имею права.

— Имеешь право чувствовать. Не имеешь права властвовать надо мной.

— Вы будете с ним.

— Да.

Он отвернулся.

— Головой понимаю. А тело хочет взять коня, увезти вас в лес и сказать всем ведарам, что пусть сами рожают себе союзы.

Мира неожиданно рассмеялась сквозь слёзы.

— Радмила сказала бы то же, только грубее.

— Как вы можете быть такой спокойной?

— Я не спокойна. Просто не могу позволить себе развалиться каждый раз, когда дорога поворачивает.

— А со мной? Со мной можете?

Она посмотрела на него. Первый муж, с которым она прошла страх, кровь, ревность, смех и тяжёлую правду.

— Могу.

И впервые при нём заплакала от усталости пути, который только начался. Святослав держал её молча, пока ветер сушил слёзы.

В последние дни Громовержец готовился к её отъезду так, будто выдавал собственную дочь. Братислав добавил к обозу пять повозок с оружием, щитами и наконечниками стрел. Вышеслава дала сундук с плащами и травами. Дружинники спорили, кто поедет сопровождать.

Накануне отъезда Любава принесла Мире тонкий рукавный нож.

— Отец дал мне, когда мне было тринадцать. Против тех, кто будет хуже меня.

— Спасибо.

Любава долго смотрела в пол.

— Я больше не желаю тебе смерти.

Мира приняла это как серьёзный дар.

— И тебе жизни, Любава.

Последняя ночь со Святославом была не похожа на первую. Не было страха. Была горечь скорого расставания, тепло доверия и желание удержать одну ночь целиком, не деля её с Советом ведаров, степью и будущими мужьями.

Утром Мира смотрела на спящего Святослава и училась отпускать до того, как придётся.

Это оказалось труднее, чем принять.