Глава 11

Громовержец не спал до поздней ночи. Дом Святослава шумел, будто всякий час мог стать последним перед боем: внизу скрипели двери, в оружейной проверяли тетивы, на кухне гремели котлы, в конюшне ржали кони. Мира сидела в выделенных ей покоях и гладила Зоревика по серебристой спине.

Зоревик первым обошёл комнату. Он заглянул под лавку, вспрыгнул на сундук, понюхал подушку, шторы и щели между брёвнами. На этот раз не свистел. Только фыркал, будто говорил: терпимо, но доверять рано.

Радмила вошла чуть позже.

— К стене не поворачивайся. В чужом доме спиной к двери не спят. — произнесла она вместо приветствия сразу.

Поставила на стол чашку с горьким отваром. Мира послушно выпила. После дороги и дара руки у неё и вправду дрожали. У кузни она подняла женщину с земли, потом выдержала встречу с Любавой, потом ещё улыбалась народу. Теперь тело требовало платы.

— Любава придёт, — сказала Радмила. — Не сегодня, так завтра.

— Знаю.

— И что ты с ней делать намерена?

— Ничего, пока она не сделает следующего шага. Если я обвиню её открыто, город разделится. Кто-то встанет за меня, потому что я жена Святослава. Кто-то за неё, потому что она своя. И тогда кударцам даже нападать не придётся.

Радмила внимательно посмотрела на неё.

— Ты словно не девятнадцать лет живёшь, а все сорок.

В дверь постучали. Вошла Вышеслава, мать Святослава. В руках она несла тяжёлый тёмно-красный плат с вышитыми молниями.

— Это мой свадебный плат. Носила, когда входила в дом супруга. Завтра выйдешь к людям — надень его. Пусть видят: я не держу тебя за чужую.

— Это большая честь.

— Это необходимость. Честь придёт, если выдержишь.

Мира подняла глаза.

— Вы не рады мне.

— Я мать. Я хотела для сына иной жизни. Радости здесь мало. Но я не слепая. Ты могла унизить Любаву, но не унизила. Могла пройти мимо умирающей женщины — не прошла. Я вижу, тебя было за что уважать. О ведаринке Зореграда все княжества наслышаны.

Когда княгиня ушла, Зоревик понюхал плат и тихо заурчал.

— Принял? — спросила Мира.

Зверёк моргнул. Значит, зла в подарке не было. В этом доме и это уже считалось добрым знаком.

Утром Мира вышла во двор в плате Вышеславы. Во дворе уже бегала ребятня, они тянули шеи, чтобы увидеть Зоревика.

Святослав стоял у общего стола, за которым дружинники ели кашу. Когда увидел плат, лицо его на миг стало открытым.

— Мать никому его не давала.

— Значит, мне придётся не опозорить ее честь.

Мира села рядом с дружиной. Двор на миг замер. Потом Годун, перевязанный через плечо, спросил:

— Ведаринка, правда зверь ваш ложь чует?

— Иногда.

— Тогда спросите, правда ли, что я вчера не испугался.

Зоревик фыркнул. Дружина заржала в один голос.

— Ну почти не испугался.

Зоревик свистнул один раз, будто согласился. Смех стал громче.

И тут во двор вошла Любава с корзиной чистых полотенец. На руке уже не было медного кольца. Она поставила корзину перед ранеными.

— Вышеслава велела.

Мира положила ладонь на запястье Святослава, чтобы он не поднялся.

— Передам княгине, что ты исполнила быстро.

Любава вскинула глаза. В них была обида, но не ложь. Зоревик молчал.

В тот же миг у ворот закричали:

— Дозор вернулся!

Влетел всадник с окровавленным рукавом.

— Южная заимка! Кударцы! Жгут стога, людей гонят к реке!

Святослав вскочил, отдавая приказы. Мира поднялась следом.

— Я еду.

— Нет.

— Там будут раненые.

— После боя пришлю за вами.

— После боя некоторые уже умрут.

Вышеслава с крыльца сказала:

— Возьми её. Если останется, люди скажут: лечит только у ворот, где все смотрят.

Святослав сжал зубы.

— Кольчугу. Шлем. От меня ни на шаг.

— Я поняла, муж.

Он замер на это слово, потом резко отвернулся.

— Седлать Ладу.

Любава стояла с пустой корзиной и смотрела на Миру уже иначе. Не добрее, нет. Но будто впервые увидела не соперницу, а женщину, которая едет туда, куда не каждая решится.