Михаил Михайлович Туган-Барановский (1902–1986) был сыном известного учёного-экономиста, историка и политического деятеля Михаила Ивановича Туган-Барановского (1865–1919), профессора Санкт-Петербургского политехнического института и Киевского университета, министра финансов Центральной Рады Украинской республики, одного из основателей Украинской академии наук. Он родился в Киеве, жил до революции на Украине и в С.-Петербурге. «Рос я типичным профессорским сынком из либеральной среды, а потому с восторгом встретил февральскую революцию и испугался Октября», – вспоминал он впоследствииa. М.М. Туган-Барановский был свидетелем событий 25 октября 1917 года в Петрограде, в годы Гражданской войны жил в Киеве, в 1920-м эмигрировал с матерью и сестрой из Одессы. Оказавшись в том же году в Белграде, Михаил устроился на работу контролёром в пароходное общество, а осенью поступил в 8-й класс Русско-сербской гимназии. Летом 1920 года в гимназии было создано общество «Русский скаут», и Михаил стал начальником скаутской дружиныb. В 1921 году, окончив гимназию, он поступил в Белградский университет, где сошёлся с группой эсеров и увлёкся политикой. Получив осенью 1922 года приглашение из Института сельскохозяйственной кооперации в Праге, он переехал в Чехию. Вскоре он перевёлся из этого института в Русский юридический факультет, а впоследствии поступил на юридический факультет Карлова университета. В это время Михаил принял участие в создании Объединения студенческих эмигрантских организаций Востока Европы, стал одним из его руководителей и редактором журнала «Свободный Восток»c. Получив в Пражском университете диплом юриста, Михаил переехал в конце 1924-го или в начале 1925-го года в Париж, поступил в Высшую школу политехнических наук. Писал стихи, был знаком со многими представителями русской литературной и художественной эмиграции во Франции, стал членом Союза молодых поэтов и писателей – литературного объединения, созданного в январе 1925 года на одном из поэтических вечеров в кафе “La Bolée” для объединения авторов младшего поколения «первой волны» (инициаторами создания Союза стали Ю.К. Терапиано, Д. Кнут, А.П. Аадинский и В.А. Мамченко)d. Среди наиболее близких парижских знакомых Туган-Барановского можно назвать поэтов Бориса Поплавского, Сергея Рафальского, Дмитрия Крачковского, Валериана Дряхлова, Виктора Мамченко. Благодаря знакомству с философом, психоаналитиком и политическим деятелем Ольгой Каган-Катунал он сначала вступил во французскую комсомольскую организацию, а затем в нелегальную «русскую секцию» Французской коммунистической партииe. Для подпольной работы среди русских эмигрантов ими был создан Союз русских рабочих. Летом 1926 года французская полиция узнала о прокоммунистической деятельности Туган-Барановского и 27 июля он был выслан парижским префектом из Франции в СССР.
После возвращения на родину Туган-Барановский поступил на работу корреспондентом в Украинский радиокомитет в Харькове, продолжал активно участвовать в жизни литературных объединений города. В 1928 году он опубликовал биографический роман «За чертой», в котором рассказал о «парижском» эпизоде своей биографии, повседневной жизни «монпарнасской» русской богемы. Эта книга, содержащая огромное количество деталей, представляет собой уникальный и до сих пор не введённый в научный обиход источник информации о жизни молодого поколения первой волны русской эмиграции. Одним из главных её персонажей стал приятель автора (носящего в романе имя «Гассан») – поэт «Боб Боплавский»… Краткие воспоминания М.М. Туган-Барановского, недавно опубликованные его сыном историком Д.М. Туган-Барановским и проясняющие детали его подпольной работы в Париже в 1925–1926 годах, были написаны в 1960-е годы и во многом основываются на упомянутой его книгеf.
В 1929 году М.М. Туган-Барановский переехал жить в Москву, работал корреспондентом в различных изданиях экономического профиля («Общество потребителей», «Социалистическое земледелие»), а в 1936–1937 годах был корреспондентом ленинградской «Красной газеты». Его послужной список чрезвычайно разнообразен, он часто менял места и профиль работы: в 1938–1939 годах был начальником сценарного отдела в «Белгоскино» (Минск), в 1941–1942 годах работал в такой же должности на Узбекской киностудии, а с 1942 года служил в разведке и военным корреспондентом на фронте. В 1945–1947 годах он стал спецкором газеты для немецкого населения «Теглихе Рундшау» (Германия) и Информбюро Советской военной администрации в Германии. С 1947 по 1949 год Туган-Барановский работал в Вильнюсе начальником управления по произвоlству фильмов в Министерстве кинематографии Литовской ССР, а с 1950 года снова стал журналистом, жил в Волгограде и Саратове. После войны он написал несколько художественных и мемуарных книг.
Можно предположить, что его «официальная» биография не учитывает то обстоятельство, что с 1920-х годов он был тесно связан с органами госбезопасности и разведки, а его должности, как это часто бывало в то время, являлись лишь прикрытием для его основной работы – именно это делает его биографию похожей на авантюрный роман. Эта сторона его жизни приоткрывается в воспоминаниях Л.З. Копелева, лично знакомого с ним ещё по харьковским годам (1927–1928), когда Туган-Барановский только что вернулся из Парижа и проводил провокационно-конспиративные встречи с юными членами харьковского литературного объединения «Авангард». Если в книге «За чертой» события, по всей видимости, излагаются им с достаточной степенью достоверности, то в его рассказах, записанных Копелевым, трудно отделить браваду от фактовg, позёрство от реальной подпольной работы, тем более что всё это нелегко согласовать с его «официальной» биографией… Ниже приводятся фрагменты этих воспоминаний:
«…На собраниях “Авангарда” каждый, договорившись заранее, мог прочесть свои стихи или рассказ и каждый присутствовавший мог участвовать в обсуждении прочитанного […]
Высокий незнакомец лет 25–30, круглолицый, скуластый, с тёмными усиками и короткой раздвоенной «татарской» бородкой, сердито рассуждал о бюрократизме, волоките и кумовстве в редакциях и издательствах. […]
– Хлопцы, это Михаил Туган-Барановский, международный революционер, герой-подпольщик. Он скрывает это, он конспе-конспиратор. […] Хлопцы, Михаил приговорён к смерти в трёх, нет, в четырёх иностранных государствах. Мишенька, где тебя хотят повесить? – в Чехословакии, в Румынии и в этой, как её, Югославии?.. Ведь правда же… Ну, не скромничай, признай. Это же свои хлопцы, комсомольцы. Я по глазам вижу.
Он стал рассказывать. Мы слушали, не смея прерывать, только охали изредка, восторженно переглядывались и переталкивались.
Он был сыном того самого Туган-Барановского, легального марксиста, с которым спорил Ленин. Отец умер в Париже, где находился как посол гетмана. А сын стал эсером-максималистом.
– По молодости. Мальчишкой был, шестнадцать, семнадцать. О Советской власти никакого представления, вернее – самое превратное. Но белогвардейскую сволочь ненавидел. Сперва увлекли эсеры. Непосредственные действия. Револьвер. Динамит. Первое задание – казнь корнета Яблочкина. Был такой зверь – лютовал в деникинской контрразведке; а в эмиграции создал свою тайную полицию. Они шантажировали или убивали тех, кто хотел вернуться в Россию. Мне и ещё двоим товарищам поручили его ликвидировать. Наша штаб-квартира была в Румынии, а Яблочкин со своей шайкой пристроился в Болгарии, в порту Варна. Поехали туда с липовыми документами втроём. В том числе одна девица. Ей удалось его замарьяжить вечером в ресторане. Сели в таксомотор. А шофёром – один из нас. Привёз на условленное место. Тихое, на окраине. Там ждал я. Два браунинга в упор. Труп оставили в машине. Прикололи записку: “Казнён по решению боевой организации социалистов-революционеров”. Следующая операция – генерал Покровский. Тоже был осуждён нашей организацией. За чудовищные злодейства во время Гражданской войны и за тёмные дела в эмиграции. Его выследили, когда он переходил границу из Болгарии в Югославию, шёл с двумя адъютантами. И нас трое. В горах, зимней ночью. Завязалась перестрелка.
Один из товарищей Туган-Барановского был убит, он сам ранен в плечо. Покровского и одного адъютанта прикончили, а другого ранили.
За эти “акции” Туган был заочно приговорён к смерти в Болгарии и Югославии.
– Там полиция проведала. Нашли убитого товарища, опознали. А в Румынии один сопляк струсил, предал. Его, разумеется, ликвидировали, но с опозданием – многих успел выдать. Там тоже заочный смертный приговор. Но с Чехословакией это Коля спьяну перепутал. Из Чехословакии меня просто выслали по приказу правительства. Во-первых, за то, что я в Праге выступил на съезде эсеров против правых, против Чернова. Мы, молодые, развивались, читали советские газеты, установили связи с чешскими и польскими коммунистами. Мне поручили объявить на съезде нашу новую линию. Был скандал, драки, вмешалась полиция. А тут ещё запросы из Румынии, Болгарии, Югославии, требуют выдать! Ну, чехи – либералы, выдавать на смерть им непристойно. Выслали в Польшу, там у нас друзья – коммунисты. Но прихожу во Львове на квартиру, а там, как на грех – засада. Бежал на чердак, оттуда по крышам, по задним дворам, трущобами. Пробрался в Германию. Просидел три месяца в тюрьме. Потом уехал во Францию. В Париже у меня родственники. Стал жить по эмигрантскому паспорту, так называемый нансеновский. Женился на француженке, вот придёте – познакомлю. Она – коммунистка. Да и я во Франции стал членом компартии. Но работал нелегально. Иностранцам запрещено заниматься политикой. Всё же в конце концов накрыли. И выслали. Вот и вернулся на родину. Недавно выпустил книгу – “В тени Эйфелевой башни”h. Рассказы из жизни. Только о том, что сам испытал. […]
На следующий вечер я наваксил ботинки и, после некоторых колебаний, надел под толстовку отцовскую белую рубашку с крахмальным воротничком. Благо отец был, как всегда, в отъезде. Нацепил галстук-бабочку. Жорка тоже пришел при галстуке Таврилке”, в рубашке навыпуск, подпоясанный блестящим, явно не его, ремнём. Зоря ограничился чистой, свежепоглаженной апашкой и проутюженными штанами. Но ботинки тоже почистил.
Туган встретил нас в тёмно-красной домашней куртке, с гусарскими жгутами на груди и в парчовых туфлях с позолотой, с острыми, загнутыми вверх носками. Он ввёл нас в полутёмную комнату. Горела только настольная лампа и какие-то канделябры с абажурами. Толпились книжные шкафы, огромный письменный стол, кресла. На стенах висели большие, плохо различимые картины в тяжёлых рамах, гравюры, снимки. У низкого круглого стола низкий диван и пуфик.
– Моя супружница – француженка, но выросла в Алжире. Вот и мне прививает восточные обычаи. Сейчас попробуете настоящий турецкий кофе.
И она вошла. Длинная, тонкая, извивающаяся. Острое, бледное лицо стиснуто тёмными волосами, закрывавшими уши. Зелёное платье, блестящее, шелестящее, текучее. Светлые блестящие чулки. А ноги тонкие, почти совсем без икр. Но даже этот, по нашим понятиям весьма существенный, недостаток не умалял очарования.
Она прокартавила что-то приветственное. Неожиданно для себя я шаркнул ногой, как учили в детстве.
– Бон суар, мадам.
Она хихикнула.
– Бон суар, камарад-товахич!
Зорька демонстративно пробасил:
– Здравствуйте, товарищ.
Жорка чуть не упал, вставая с низкого пуфа:
– Добрый вечер.
Она всем улыбалась: “бон суар, бон суар!”
Мы пили очень сладкий, очень душистый кофе из маленьких чашечек. Запивали холодной водой из высокого узорного кувшина. Пили тягучий зелёный ликёр из тонёхоньких рюмочек. А еды всего ничего: корзиночка солёных сухариков и корзинка печенья.
Зато разговор был захватывающий. Туган без долгих околичностей сказал, что собирается создавать новое литературное объединение, главным образом, из молодёжи. Молодых поэтов не пускают в печать, не пускают в литературу, и они должны действовать.
Жена в разговоре не участвовала. Она подливала нам кофе, воду, ликёр. Я исправно говорил “мерси”. Она хихикала: “Па-жальс”. Жорка расхрабрился настолько, что сказал с ухмылочкой, внятно: “Мерси, товарищ”. Она долго смеялась этой замечательной шутке и повторяла: “Мехси, товахич… пажальс, камахад!”
Речи Тугана возбудили меня так, что я почти забыл об его экзотической подруге. Он стал расспрашивать нас. […] Туган, глядя на свет через рюмочку, неторопливо говорил, что необходимо дружное товарищество, один за всех, все за одного, что они с Колей Шустовым приглядели ещё несколько толковых хлопцев. Мы все должны перезнакомиться. И тогда соберёмся, организуемся. […] Название для организации мы с Николаем предлагаем: “Союз молодых” или “Союз Юности”. Это и по-украински звучит неплохо: “Сшлка молод!”.
В эти часы я внятно ощутил: вот он, вождь, за которым можно идти в литературу, в подполье, на баррикады […]
Больше Туган не приглашал нас к себе. Мы встречались в доме Блакитного. Его неизменно сопровождал Коля Шустов. […] Они познакомили нас ещё с несколькими парнями, профшкольцами, безработными и молодыми рабочими. Представляли их: “поэт… прозаик… критик”. Туган при каждой встрече говорил, что в следующий раз состоится наше “учредительное собрание”. Необходимо только, чтобы нас было не меньше 20 человек. […]
Туган всё не собирал нас. Каждый раз он куда-то спешил, на прямые вопросы отвечал невразумительно: “Ещё не время. Созвездия пока молчат. Еду-еду, не свищу…” И говорил, что мы должны ходить на собрания “Авангарда”, чтобы “взорвать изнутри эту шайку пижонов, мещанских интеллигентиков”.
При этом он ссылался на опыт немецких и французских коммунистов, которые действуют внутри “жёлтых” профсоюзов.
Но мы всё чаще сомневались в его справедливости и мудрости. […] Жора говорил прямо:
– Не светит мне что-то этот пан Туган. Не светит. И чего он там хочет взрывать в “Авангарде”? И как именно? Ему просто слабо писать, как они. Ему до того “Авангарда” ещё сорок вёрст плыть. Ты всё радовался: “герой!” А может, и геройство его такое, как его Коля – Есенин?
И мне становилось неприятно слушать рассуждения Тугана. О ком бы из литераторов ни зашла речь, он говорил, презрительно оттягивая книзу углы рта, что-нибудь вроде: “Графоман. Пижон. Мещанин. Петлюровец. Отца родного за копейку продаст. Воображает, что Лев Толстой, а жена ему орфографические ошибки исправляет”.
Зато он чрезвычайно расхваливал неведомых нам гениев и самородков – его московских друзей, либо открытых им совсем неподалёку, но ещё пребывающих в неизвестности новых Блоков и Есениных. […]
Шло собрание “Авангарда”. Туган и Коля сидели на столе, придвинутом к стенке. Коля был пьян и комментировал чтение стихов и речи критиков бранными репликами или назойливо спрашивал: “А ч-что автор хотел сказать этим образом? Эт-то же ж образ, или как… метафора?”
Председательствующий Меттерi призывал к порядку. Туган “удерживал” приятеля, тот куражился. Кто-то заметил: “Это они взрывают изнутри”.
Меттер, заключая обсуждение чьих-то стихов, сказал как бы вскользь, что “Авангард” не боится никаких противников, никаких проходимцев, вроде Туган-Барановского.
Тот, побледнев, спрыгнул со стола, молча бросился к Меттеру. Его перехватили. Юра Корецкий почти донёс его к дверям, а он только беспомощно размахивал руками. Глаза сузились в щёлки. Вытеснили и Колю.
Никто за ними не пошёл, хотя в тот вечер он привёл с собой несколько предполагаемых членов “Союза молодых”.
После заседания я спросил у Меттера:
– Почему вы назвали его проходимцем? Какие у вас основания?
– Да это за версту видно. Почитайте, что он пишет, послушайте, что он рассказывает.
После этого вечера я Туган-Барановского в Харькове уже не встречал. Одни говорили, что он арестован как шпион. Другие, со слов Коли Шустова, утверждали, что его вызвали в Москву и опять направили за границу. […]
Одиннадцать лет спустя, в 1939 году, в Москве на троллейбусной остановке он меня окликнул и заговорил так, словно мы расстались неделю тому назад. Сказал, что опять пришлось побывать в чужих землях. Услыхав, что я в аспирантуре, женат, есть дочка, ждём второго ребёнка, предложил деловито:
– Ну, значит, тебе деньги нужны. Это мы обеспечим. Я работаю на сельскохозяйственной выставке. Заведую всем оформлением: ну там – плакаты, афиши, лозунги, транспаранты, фотомонтажи и т. д. и т. п. Без моей санкции на всей территории не поставят ни одного киоска, не повесят ни одной бумажки. Записывай телефоны. Это служебный, это домашний. На работе меня поймаешь пораньше, с утра. Будешь сочинять подтекстовки к плакатам, к таблицам, к портретам знатных колхозников, рекламы и прочее. Плачу пословно, понимаешь? А за стихотворный текст – каждое слово в 5–7 раз дороже. Например, “наши доярки доят без запарки” – пять слов двадцатку потянут. Гарантирую без натуги две тысячи в месяц. Будет детишкам на молочишко.
Ему явно хотелось ещё поговорить, но я спешил на занятия. Звонить ему я не стал.
Прошло ещё семь лет. В Бутырской камере номер 106 старостой был Буда-Жемчужников, правнук известного писателя, “соавтора” Козьмы Пруткова. Бывший юнкер, бывший деникинец и врангелевец, потом эмигрант. Арестовали его в 1946 году в Западном Берлине. Он рассказывал, что его дело вёл майор СМЕРШа Туган-Барановский.
– Хи-ит-ая бестия, доложу вам. Нет, никаких пыток, никаких т-этьих степеней! Очень ко-эктен. Вполне воспитан. Однако, хит-ая бестия. Сам был эмиг-антом. Все наши дела и делишки знает досконально. Обещал мне за отк-овенность, за иск-ен-ность всяческие льготы и п-ивилегии. И, доложу вам, некото-ым об-азом выполнил свои обещания. Вот и п-ивезли меня сюда в Белокаменную, минуя су-овый Военно-полевой т-ибунал. Нап-ави-ли дело в так называемое ОСО. Майо-Туган-Ба-ановский мне это и обещал. А тут уж я надеюсь – моя специальность поможет.
(Буда уверял, что владеет секретом безупречной мумификации любых органических тел, – растений, животных, рыб. Он был совладельцем фирмы, изготовляющей парафиновые мумии для школ и естественно-научных музеев. По его словам, метод их фирмы был прост и дёшев.)
– Вот у вас мумифициовали тело Ленина. Это очень до-ого стоило. И всё ещё постоянно т-эбует дополнительных – асходов. Жестокий конт-оль темпе-ату-ы. Ну, и подновляют, конечно. А наш метод – абсолютная га-антия. На сотни лет, неизменно, п-и п-остой комнатной темпе-ату-е. Опасны только – жа-а, огонь. А любой холод, любой мо-оз даже на пользу. Майо- Туган очень заинте-эсовался моим сек-этом. Ведь будут же ещё уми-ать великие люди. А мне только лестно, вместо тиг-ят, обезьянок, птичек, об-аботать тело великого человека»j.
К.Ю. Бурмистров
a См.: Новикова Н.Ю. Жизнь как авантюрный роман. М.М. Туган-Барановский // Народное слово о войнах за Россию в XX веке. Волгоград: Волгоград, науч, изд-во, 2017. С. 106.
b 13 янв. 1921 г. на заседании начальников отрядов и членов общества «Русский скаут» было принято решение о выходе общества из подчинения Константинопольской организации русских скаутов. Туган-Барановский тогда же стал старшим скаутмастером (см.: Арсеньев А.Б., Ордовский-Танаевский М.Л. Гимназия в лицах. Первая русско-сербская гимназия в Белграде (1920–1944): В 2 кн. Кн. 1. Белград: Архив Сербской Православной Церкви; Белградский ун-т; Инет, славяноведения РАН, 2018. С. 104).
c Об этом жури., по всей видимости, не сохранившемся в библиотеках и отсутствующем в библиографиях, см. рецензию: Философов Д. Против течения // За свободу! 1925. 14 июня. № 154 (1558). С. 2.
d Ср. запись в дневниках И. Кнорринг 30 июня 1925 г.: «Разговаривала с Туган-Барановским, в некоторых вопросах мы с ним сошлись. […] Туган-Барановский мне говорил о том, что нужно бы организовать интимный кружок, посвящённый исключительно критике», см.: Кнорринг И.Н. Повесть из собственной жизни: дневник: В 2 т. Т. 1. м.: Аграф, 2009. С. 503–504.
e См.: Туган-Барановский М.М. Париж, 1925 год. Из воспоминаний эмигранта / Предисл. и публ. Д.М. Туган-Барановского // Россия и Франция: XVIII–XX века. М.: Наука, 1995. С. 260–261.
f См. также: Туган-Барановский Д.М. Политическая деятельность М.М. Туган-Барановского в период эмиграции (1919–1926 гг.) // История: перекрестки и переломы: Материалы Междунар. науч, конф. Волгоград: Изд-во ВГПУ, 2007. С. 428–433.
g Так, эпизод с «казнью в горах» генерал-лейтенанта В.Л. Покровского, который в действительности в нояб. 1922 г. оказал сопротивление при аресте и был смертельно ранен штыком болг. полицейского, выглядит явным вымыслом и скорее всего основан на чьём-то рассказе или слухах.
h Очевидно, имеется в виду кн. «За чертой».
i Израиль Моисеевич Меттер (1909–1996) – писатель, сценарист, педагог. Начал публ. в 1927 г. в Харькове, с 1929 г. жил в Ленинграде.
j См.: Копелев Л.З. И сотворил себе кумира. Анн Арбор: Ардис, 1978. С. 171, 174–184.