С момента возвращения из Боровска прошла неделя. Они простаивали. Ни свежей мысли, ни намека на оригинальный сюжетный ход, ни промелька творческого вдохновения. Пару раз они наведывались в тот ресторанчик, где Муся музицировала на сцене, отдаленно напоминавшей оригинальную, но без особого успеха.

Сидели за стойкой бара, громко, в полный голос вели явно провокационные разговоры.

Никто не клюнул, хотя народу в этом симпатичном подвальчике собиралось по вечерам прилично.

Была, впрочем, одна слабенькая поклёвка, и он, сидя за стойкой с рюмкой водки, воспрял было духом: к Мусе пристал какой-то полный, вальяжный гражданин лет пятидесяти пяти, в изрядном подпитии; он пригласил ее за столик, где коротал время в обществе «Кремлевки» (de Lux).

Над огромным стеллажом, туго набитом напитками всех форм, сортов и оттенков, было установлено широкое узкое зеркало, слегка отклоняющееся от стены, так что Панин мог наблюдать за происходящим в зале. За тем, в частности, как этот жирный боров в малиновом пиджаке льнет к кокетливо хихикающей Мусе.

Он попросил у бармена, гладколицего и безупречно аппетитного, как груда театральных бутафорских фруктов в хрустальной вазе, еще одну рюмку: маленький, но симпатичный эпизод из оригинала, кажется, завязывался...

Сделал Мусе знак, она подошла к стойке, толково изобразив легкое замешательство. Он поднял указательный палец, требуя внимания бармена, и когда тот подался вперед, изъявляя желание принять очередной заказ, громко произнес:

- Скажи ему, что твой парень известный гангстер из Чикаго.

Бармен с милой улыбкой поставил на стойку новую рюмку, однако никак на реплику не отреагировал.

Через минуту Муся вернулась воодушевленная, уселась рядом и демонстративно, нарочито плавным, театральным жестом поднесла к губам длинную сигарету:

- Ах, эти сигаретки!.. В них что-то такое подмешивают. Наверное опиум... Безумно возбуждает чувственность.

- Испугался твой кавалер?

- О, да! - расхохоталась она. - Я ему сказала, что немножечко больна сифилисом.

Они отыграли эпизод, как положено, но ни бармен, ни окосевший кавалер не польстились на сочные наживки, поклевка оказалась мнимой.

Посидев еще с полчаса, они пришли к обоюдному согласию: ловить рыбу в этой мутной от сигаретного дыма воде больше не имеет смысла.

- Похоже, никто не предпринимает попыток подтвердить наш ангажемент, - грустно вздохнула Муся.

Чтобы хоть как-то сохранить артистическую форму и ощущение текстового материала, все эти две недели они исправно пили, не так, чтобы много, зато регулярно и последовательно.

Ложились рано, но засыпали только часам к трем ночи. Муся все чаще вспоминала про его отъезд.

- Ничего. Скоро выспишься.

- Ты думаешь?

- В поезде выспишься... Ты ведь скоро уезжаешь. Совсем скоро. Всего несколько дней осталось.

- Я тебе стану писать. И звонить.

- Не надо.

- Почему?

- Потому что я просто приду на вокзал, подниму руку, когда твой поезд тронется. И на этом все кончится. Должно кончиться.

- И это будет все?

- Да. Больше ничего не будет. Все. Я сплю.

Она мгновенно заснула.

Он встал, подошел к окну, приподнял тугую щеколду, толкнул створку.

Ночной воздух имел специфический - влажный, с примесью чего-то креветочного - запах, такой когда-то стоял под низкими, закругленными сводами «Ямы», пивной на Пушкинской.

Он набрал полные легкие пивного воздуха и заорал в темноту:

- Мотор!

Хриплым лаем отозвалась уличная собака, невидимая, она слонялась в дальнем углу двора, где, постепенно формируясь, уплотняясь и приобретая очерк человеческой фигуры, прорастал медленно бредущий через детскую площадку человек.

- Ты что? - голос у Муси сонный, расслабленный. - Заела тоска по работе?

- Возможно... Но дело не только в этом.

- А в чем?

Мы можем вмешиваться в сюжет, отыскивая этого сукиного сына, только в одном случае - покуда мы в тексте, внутри его, объяснил он. Этот психопат, далеко не дурак, он дело знает крепко: вытолкнув нас за рамки кадра, он переводит нас в категорию зрителя, обычного городского зрителя, который привык довольствоваться малым: яичница по утрам, давка в метро, служебная рутина, козел-начальник, нытье жены по поводу безденежья - ах, вялая ее изможденная грудь, ранний ее климакс! - бледнолицые дети, анемичные и бездарные, а с получки маленькая заначка на пару свежих кассет; вот тебе и наше маленькое городское счастье: ткнул их в плэйер, сиди и смотри, зная наперед, что ни черта - ни там, в поле экрана, ни в себе самом - ты изменить не в состоянии...

- Нет, амплуа зрителя не по мне.