Они наскоро собрались, кинули два тощих чемоданчика в багажник и тронулись.
- Ты уверен, что по Садовому кольцу мы прямым ходом доедем до Боровска? - спросила Муся в районе Маяковки.
- Однозначно! - откликнулся Панин, притормаживая, чтобы перестроиться в правый ряд.
За стеклянной будкой троллейбусной остановки он встал, вышел из машины, постоял, высоко запрокинув голову, точно к чему-то прислушиваясь или принюхиваясь, покачал ладонью: я сейчас! - и быстрым шагом направился к входу в подземный переход.
Через минуту он возник из недр и призывно помахал рукой: давай сюда! Муся открыла дверцу, высунулась.
- И наших тайных любовников пригласи! - крикнул Панин.
Муся повернулась к парочке, в напряженной, каменной позе сидящей на заднем сидении, и пожала плечами. Химик тяжело вздохнул, Наталья слабо улыбнулась - в первый раз за сегодняшний день.
- Куда мы еще? - мрачно поинтересовался химик.
Панин изобразил в лице искреннее изумление.
- Герр Вендель, вы же лишили девственности мадам Ландауэр. Теперь, как человек порядочный, вы просто обязаны повести ее под венец.
- Это обязательно? - спросила Муся.
- Да жаль терять этот эпизод... - раздумчиво протянул Панин, почесывая скулу. - Сильная сцена.
Она прикрыла глаза, восстанавливая ее в памяти: да сильная. Новобрачные - слегка смущены, взволнованы, напряжены - стоят перед раввином, и под сводами синагоги бродят какие-то непонятные, тяжелые и монолитные, не заржавевшие в тысячелетиях слова.
Переход был мрачен, гол, сыр и пах цементом. С потолка свисали оборванные провода - кто-то с корнем выдрал пару люминесцентных ламп.
Панин огляделся, потянул носом, поморщился.
- Не сильно похоже на синагогу... Ну да делать нечего.
Единственным живым обитателем пешеходной норы был батюшка. Он стоял на прежнем месте у своего алкогольного ксилофона и смотрел в голую стену, по которой расползался обширный потек.
Наконец он оторвался от созерцания темного пятна, повернул голову в сторону визитеров и мягко улыбнулся.
- Это вы, - безынтонационно констатировал он.
Панин с видом пленного поднял руки:
- Вы были правы. Я больше не читаю книг. Ни плохих, ни хороших... - он перешел на доверительный шепот. - У нас к вам просьба.
Батюшка улыбнулся - вопросительно - и промолчал.
- Да вот, понимаете ли... Надо обвенчать ребят.
Святой отец медленно покачал головой.
- Понимаю... - грустно согласился Панин. - Вы подозреваете, что я не верю в Бога, - он опустил голову, поковырял тупым носом своего треккингового ботинка грязь на асфальте. - И верно подозреваете. Вам-то хорошо...
- Да?
- Да. Вам есть с кем посоветоваться, - Панин указал глазами в потолок. - К тому же вы человек добрый и готовый прощать.
- А вы? - прищурился батюшка.
- Я-то... Нет. Я дикий, я язычник, вся моя жизнь состоит из беспорядочного навала грехов. Я люблю вино. Люблю смотреть на бабочек. Не люблю законы и правила приличия. И чту заповеди только в отредактированном виде.
- То есть?
- То есть, в том только случае, если вымарать из них частичку «не».
- Вам нравится юродствовать, - прежняя мягкая улыбка тронула губы служителя культа. - Почему?
- А потому... - медленно произнес Панин, склонив голову набок и пристально глядя в глаза собеседника, - что этому городу без меня не обойтись... Впрочем, вам этого не понять.
Батюшка провел ладонью по бороде.
- Ну почему же... Я понимаю, - он слегка наклонился вперед, приподнялся на цыпочки, возвысившись над гирляндой бутылок, и осмотрел Панин с ног до головы. - Только я что-то не вижу, где ваша лоза.
С минуту Панин стоял, скрестив руки на груди и чуть- чуть раскачиваясь - с пятки на носок, с пятки на носок. Потом поднял глаза и тихо произнес:
- А я сам себе лоза, - повернулся и пошел к выходу на улицу.