В инциденте на перекрестке был виноват он.

Возможно, следовало бы перед выходом из дома выпить кофе и прийти в себя, взбодриться. Возможно, вовсе не стоило садиться за руль - дойти до сберкассы, куда он собрался, подавив в себе городские инстинкты, чтобы внести квартплату, можно было бы и пешком. Возможно, при подъезде к перекрестку следовало сбросить скорость. Еще бы лучше вообще никуда не ходить, лежать с Мусей в постели и видеть сны, успел подумать он.

Если бы, да кабы, во рту выросли б грибы - сослагательное наклонение только затем и существует в языке, чтобы провоцировать душевные терзания по упущенным возможностям.

Справедливости ради, на него стоило бы еще раз опереться: если бы водитель маленького симпатичного джипа, испугавшись несущегося на него полусонного «жигуля», ударил по тормозам, то они наверняка бы куковали у ближайшего фонарного столба в ожидании «скорой помощи». Однако водитель джипа вдавил педаль газа в пол, и левая фара «жигуля» просвистела буквально в нескольких сантиметрах от его «запаски», укрепленной на задней стенке кузова.

Машину занесло, и Панин едва не протаранил ларек с напитками.

Утерев пот со лба, он безуспешно пытался поймать кончиком сигареты язычок зажигалочного. пламени, наконец настиг его, пару раз глубоко затянулся и вышел.

Хозяин заведения тоже покинул свою бронированную цитадель, при виде которой старик Маннергейм бы не смолчал; напару они оценили возможные последствия неосторожного вождения.

- Вот что бывает, когда не похмелившись, садишься за руль, - извинился Панин.

- Так похмелись, идиот! - мудро посоветовал палаточник.

Это был избыточно тучный молодой человек лет двадцати пяти: короткая стрижка, маленькие злые глаза, слишком широко расставленные, многострадальный боксерский нос и нездоровая кожа лица, фактурой напоминающая размягченную скорлупу грецкого ореха, словом, симпатяга.

Краем глаза Панин отметил: джип стоит, прижавшись к бордюру метрах в двадцати за перекрестком, хозяин задумчиво курит, исследуя кузов на предмет ссадин и царапин. Он в светлом, ласкающим щиколотки, просторном плаще с опавшим хлястиком; широкая фетровая шляпа песочного оттенка сидит на голове уверенно и изящно; выбери он тона одежды в темном спектре, можно было бы предположить, что в Агапов тупик заглянул на огонек итальянский гангстер.

Что-то в его осанке, в характере неторопливых и плавных, заторможенных движений было до боли знакомое.

Он поднял лицо и посмотрел в сторону палатки. Панин не узнал его сразу, потому что видел всего раз в жизни, и тогда гангстер был без одежды, тогда, на пляже в Строгино.

Панина прошиб холодный пот.

Идиот, сказал он себе. Ведь это именно тот человек, который, оставаясь вне сюжета, тем не менее может в нем сориентироваться. Возможно, он - одна из последних возможностей связать концы с концами и выйти к смыслу. Его братья существуют в тексте, один из них, по крайней мере, точно - тот, что лежал на мостовой под простыней. Этого седого человека давно надо было начать искать - его, а не шляться по кабакам и разыгрывать дурацкие сценки. Искать повсюду - по кабакам, борделям, игорным домам и прочим заведениям, уважаемым в той среде, к которой седой, по всей видимости, принадлежит.

Но он нашелся сам. И вот стоит на той стороне улицы.

- У тебя пиво есть? - спросил Панин лавочника.

Тот неприветливо двинул огромным спортивным плечом: он боится, что пиво такому придурку не поможет. Такому придурку нужен глоток чистого «Рояла», однако спирта у него нет - городское начальство возражает против торговли спиртом, можно нажить неприятности.

- Я не собираюсь оттягиваться пивом. Я сохраню его на память. Дай банку «Карлзберга». Нет, не эту, большую дай.

Забрав пиво, он направился к джипу.

- Ты очень торопишься на тот свет, - угрюмо приветствовал его пляжный знакомый; он явно не узнавал спасителя той дурехи с аппетитной грудью. - Твое счастье, что все обошлось.

Что верно, то верно, иллюзий относительно профессиональной принадлежности собеседника Панин не питал.

- Извини. Моя вина.

- Твоя, - равнодушно согласился он. - Твоя.

Панин протянул ладонь для рукопожатия. Визави подумал, неторопливо и бережно, точно это было нечто хрупкое, бьющееся, извлек руку из кармана, двинул ее навстречу, но остановил на полпути.

Панин вложил холодную банку в его ладонь. Он пару раз перебросил недоуменный взгляд - от банки к лицу собеседника и обратно; и еще раз - туда-сюда.

- Я занимал как-то у твоих братьев. В августе. На пляже.

Указательным пальцем он приподнял шляпу.

- Да. Занимал.

Занятная у него манера вести беседу, участвуя в диалоге короткими, констатационными репликами. Моя вина? - Твоя. Занял? - Занял. Любопытно, какое развитие получит наш обмен мнениями, прикинул про себя Панин.

Не исключено что такое: сейчас я дам тебе между глаз. - Не надо. - Нет, надо.

- Извини, если что не так, - сказал он. - Мне жаль... Правда. Я видел... Случайно. Ей Богу, жаль пацанов.

Носком ботинка владелец джипа вычерчивал на асфальте медленный рисунок, напоминающий восьмерку, и упорно молчал.

- Ладно, я пошел.

- Нет.

- То есть?

- Ты - не пошел.

Напрасно были затеяны эти игры; остается вздохнуть, прислониться к джипу, поднять глаза в небо и прочесть «Отче наш».

- Хорошо, я сейчас... Только запру машину.

- Никуда она не денется.

- Покурить перед смертью можно?

- Можно. Садись в машину, - седой открыл дверцу, приглашая занять место рядом с водителем. - Так что ты видел?

Не очень хотелось возвращаться к этой странице текста и заново вглядываться в детали - белая простыня, из-под нее торчат ботинки, и выползает струя крови, разрастающаяся в лужу... Но пришлось.

Седой слушал молча, плотно сомкнув губы и прямо глядя перед собой в одну точку; под кожей напряженно ерзал желвак. Открыл рот он только один раз - чтобы поинтересоваться, какой системы был пистолет. Панин не смог удовлетворить его любопытство, поскольку не был компетентен в таких делах - скорее всего «Макаров».

Вряд ли из этого рассказа старый знакомый почерпнул что-то новое для себя.

- А как второй парень? - осторожно проник Панин в долгую паузу.

- А? - очнулся он. - Да-да. Жив. Но пуля задела позвоночник.

- Как он сейчас?

Он - плохо. Ноги не ходят. Сидит в инвалидной коляске. Жив. Если это можно назвать жизнью. Лицо его посерело.

Понятно - старший брат... Ходил, наверное, на школьные родительские собрания, поднимал их на ноги, возможно, он был им хорошим старшим братом, любящим и заботливым - профессия тут ни при чем, скорее напротив, бандиты бывают немыслимо сентиментальны, когда речь идет о семье.

- Малолетки... - в его голосе чувствовалась боль. - Пасти их надо было еще. Чтоб не совались без спросу в дела.

- Дела? - переспросил Панин. - Какие дела? Это была чистая случайность, стечение обстоятельств. Не выпрыгни тот красный «жигуль», как черт из табакерки, у них перед носом, были б живы и здоровы.

Нет, возразил седой, выстукивая пальцами барабанный мотив по рулевому колесу, это были как раз дела, глупые и идиотские, игра совершенно не стоила свеч, но чего по молодости лет не бывает... Их попросили слегка попугать одного парня в красных «жигулях»; пристроиться к нему в городе, покататься немного и под каким-нибудь удачным предлогом слегка на него наехать, стекла, может, в машине побить и рожу немного помять. Не более того - такие превентивные, сугубо профилактические акции бывают иногда эффективны как намек какому-нибудь малосговорчивому деятелю. Старший узнал об этой их затее уже задним числом, когда поправить ничего нельзя было; ему рассказал уцелевший брат, когда пришел в себя в больнице. Теперь один в гробу, другой в инвалидной коляске.

- И все из-за одного подбитого глаза...

Что-то в этой реплике было такое, что потащило Панина - с этой улицы, из этого автомобиля - приподняло над привычными бытовыми обстоятельствами и плавно опустило в знакомую среду текста.

Он увидел себя, лежащего в постели с оплывшей, саднящей физиономией.

Седой сказал: из-за одного подбитого глаза.

И теперь с мрачной отрешенностью наблюдал за реакцией на случайную реплику.

- Ты не помнишь, - спросил Панин, - брат не рассказывал.. . Как именно следовало помять этому клиенту рожу? Пожелания какие-нибудь были?

- Были.

Седого потом этот нюанс, кстати, насторожил.

- Что именно?

Почему-то это мордобитие надо было осуществить крайне аккуратно: подбить левый глаз и немного расквасить рот. Остальные фрагменты физиономии по возможности не трогать. Вот и все. Работа совершенно элементарная.

- Твои братья все перепутали!

Перепутали... Движение тогда было плотное, машины у них с этим руоповцем одной модели и одного цвета, красные.

- Не понял, - нахмурился седой.

Понимать тут нечего, вздохнул Панин, такова сюжетная необходимость: в одном из эпизодов фильма «Кабаре» герой в результате уличной ссоры украсился лиловой отметиной под глазом.

- Это на меня они должны были наехать.