Шум, грохот, чавканье железных челюстей - где-то за окном, внизу, во дворе.
- Мамочки, что это такое? - встрепенулась, приподнялась на локтях, прислушалась и рухнула на подушку.
Он выглянул в окно; день стоял серый, влажный, слегка подкисший, лужи в хрустящей обертке ночного ледка были матово-белы, немного выпуклы, как слепой глаз мраморной статуи.
- Помойку забирают...
Дворник, долговязый и худой, стоял чуть в стороне от каменного бастиона помойки, опершись на метлу, точно окаменевший рыцарь печального образа, и невыносимо, с ржавым посвистом, завывали качельки на детской площадке, баюкая какую-то беспризорной наружности девочку с грязным ртом, напоминающим обсосанный и брошенный в пыль леденец.
- О чем задумался?
- Да так... Мы знаем текст. Теперь хорошо бы еще понять язык, в каком он выполнен. Иначе мы вечно будем блуждать в нашем саду расходящихся тропок, находя умерших персонажей ожившими и наоборот - именно язык позволит нам ухватиться за время.
- У этого времени и у этого места должен быть свой особый язык?
Он кивнул: естественно, свой, вполне доступный городской среде, иначе этот текст не существовал бы.
Она пересекла комнату по диагонали, тронула корешок книги на стеллаже. Пока она шла, он наблюдал за ней и подумал, что ей не идет бродить голой. И стоять тоже не идет - она не знает, чем занять руки и куда их подевать. Наверное вообще - всякой женщине не идет: ходить или стоять. Голая женщина должна лежать. Что касается Муси, то ей идет медленно расплетать косу или сидеть, обхватив руками колени, склонив голову к плечу.
Будто испрашивая подсказки, она пустила книжные страницы веером.
- Нет... Ну что ты... Нет. Печатный текст сегодня - это уже и не текст вовсе. Этот язык благозвучен - оно конечно - но по сути он холоден и мертв, как латынь. Большинство городских жителей его уже не воспринимает.
- Ты не думаешь, - спросила она, откладывая книгу, - что этот наш автор представляет собой нечто такое, в чем однажды Николас заподозрил Кончиса.
- А в чем он его заподозрил?
Он понимал, что по теперешним временам признаваться в нелюбви к Фаулзу - это откровенный моветон, но он в самом деле не любил этого блестящего романиста... Почему? Наверное просто потому, что Фаулз пользуется в городе популярностью.
- Так в чем этот парень Кончиса заподозрил?
В том, что этот странный затворник есть романист-психиатр без романа, манипулирующий не словами, а людьми; что он гениальный мастер розыгрышей, освежила его ветхую память Муся.
- Не думаю... Мы не доросли до такого рода изощренности. Все, что в кабаке ни делается, должно иметь сугубо прикладное значение.
Она поставила книжку на место, подошла к пианино, откинула крышку; пальцы рассеянно пробежали по клавиатуре, потоптались в басах и соскользнули.
- Нет. Не думаю.
- Я, сказать по правде, тоже, - кивнула она. Нежно опустив крышку на место, она некоторое время стояла в раздумье, покусывая ноготь и глядя в пол, встрепенулась, прошла шкафу, выдвинула ящик, покопалась в нем - он отвел взгляд, чтобы не соглядатайствовать женщине, копающейся в нижнем белье. Наконец, она оповестила:
- Можно.
Она облачилась в трусики и темную майку с длинным рукавом, сидевшую на ней плотно, точно вторая кожа, и вот едва заметно шевельнула плечом, и неясно было, то ли это крохотное движение содержало в себе знак пробуждения, то ли, напротив, сигналило о погружении в прострацию... Скорее всего последнее - он прикрыл глаза, но когда слегка приподнял веки, на прежнем месте ее не обнаружил. Теперь она стояла на приземистом пуфике, обтянутом истершейся кожей.
Он не взялся бы судить, для каких целей используется этот круглобокий, напоминающий сплюснутый в полюсах шар, предмет; скорее всего набит он то ли опилками, то ли старым тряпьем и служит подобием стульчика, на который можно опуститься, уложить подбородок в ладонь, и тупо глядеться в зеркало.
Поначалу ничего не происходило. Ничего - перед тобой стоит в трусиках и маечке хрупкая маленькая женщина, просто стоит, вопросительно на тебя глядя, что ж такое бывает, когда ночь с ее предельно ясным текстом тает и на ее месте утверждается серого оттенка утро, сплошь размеченное вопросительными знаками, и то, что ты видишь перед собой, есть не более, чем один из них... Однако в лице ее начала проступать не имеющая точного толкования улыбка.
Что-то случилось. Какая-то неведомая сила заставила его усесться на кровать. Нет, не то. Взгляд его упал на приземистую, крепкую табуретку. Ухватив табуретку за ножку, он поставил ее перед Мусей.
- Какой ты сильный! - восхищенно прошептала она.
- Почему ты так решила?
- Ты можешь одной рукой ворочать гигантские валуны.
Он кивнул - да, могу - сел, широко расставил ноги,
и упер локти в колени. Она понимающе опустила веки.
Ее тело пришло в движение. Хотя назвать это просто движением он бы не рискнул - это было распускание в женщине, пластику которой, манеры, жесты и настроения он уже слишком хорошо успел изучить, какого-то нового начала.
Да, в этом плавном ходе правой руки все выше и выше, в развороте кисти - резкий излом сустава, трогательное, просящее выражение обращенной к небу ладони, и опять излом, теперь уже пальцев - в этом выстраивании руки в форму настороженной кобры. И в этом наклоне головы к левому плечу, приподнимающемуся вслед за движением левой руки, принимающей форму латинского «зета», легком смещении бедер вслед за ускользающим центром тяжести - во всем стояло выражение хрупкости, неустойчивости.
Да, она старательно, с великим усердием выписывала какой-то туманный пластический санскрит, и наконец поставила финальную точку, и только какой-нибудь законченный идиот не смог бы перевести этот пластический текст на доступный нам язык и не увидеть того, что обязан был - и хотел - увидеть: хрупкая, ломкая цирковая гимнасточка балансирует на валкой, неустойчивой опоре, на шаре.
- Сейчас я упаду, - сказала она. - Девочка не может бесконечно балансировать на шаре.
- Нет, ты не упадешь, - он поднял ее на руки, отнес в постель; ему показалось, что она почти ничего не весит. - Все хорошо, но я-то вряд ли гожусь на роль гигантского циркового человека. В его кошмарной спине уместится три таких, как я.
Какие мелочи, мягко парировала она, прикрыла глаза и запрокинула голову.