Дай, братец, с этой затяжкой мы станем отматывать назад историю мужчины и женщины, они случайно встретились у дверей дома, где предстояло им провести кусок жизни, большой ли, в версту длиной, или сантиметровый - этого сказать никто не может, потому что календарное время, рассеченное на часы, дни и недели, их не волновало... Они плохо представляли себе, что было с ними прежде, не утруждали себя мыслями о будущем, пили вино, предавались любви, чему-то радовались, о чем-то сожалели, словом, просто жили: в огромном городе, который был им чужим и где они остро чувствовали себя иностранцами. Но вот что странно: фрагменты бытовых материй, окутывающих мужчину и женщину, - то в кабаке, то дома, то на улице, то в гостях - странным образом отыгрывались, точно в кривом зеркале гротескную копию отливая, в некоем параллельном пространстве, отстраниться от которого ни он, ни она были не в состоянии. И в этой раздвоенности, последовательном разрушении целой основы, чем дальше, тем больше угадывалось ощущение тревоги. Хотя, возможно, тревога зрела уже в самих голосах, шумах и движениях огромного города, который со стороны напоминает гигантский многопалубный корабль, попавший в сильную качку и изнемогающий в борьбе с расшатанным океаном; и ведь все прекрасно слышат опасные стоны в спайках корпуса, и все ведь чувствуют усталость металла, но продолжают жить, как живется: пьют, жрут, обтирают крахмальным манжетом сальные рты, рыгают с пережора, блюют, устраивают кабацкие потасовки, делают деньги, молча совокупляются с дешевыми женщинами и женщинами дорогими, хохочут над плоскими и вялыми, как грудь старухи, остротами, умиляются скабрезностям, искренне рыдают над опереточной страстью - а корабль все плывет и плывет, стремясь к последней волне, которая этот город опрокинет, недолго ждать осталось, ибо предваряется эта история зловещим титром «BERLIN, 1931». Ну а покуда почтенная респектабельная публика, нося над столом фужеры с Turkenblut, созерцала вторую ипостась собственного бытия, воплощенную в сценических темах - Аравийские ночи или Женский кетч, Две девушки и один мужчина или Деньги заставляют мир вертеться - мужчина и женщина пытались жить своей жизнью, когда их мучило похмелье, они поправляли здоровье фантастическим напитком «Устрицы прерий», приготовленным из джина и яичного желтка, а если им приходила охота дать волю своему природному инстинкту, они забегали в тоннель под железнодорожным мостом и заходились в истошном крике. Им хорошо было лежать в постели, постель занимала большое место в их жизни, прислушиваясь к движению мужской ладони от бедра к животу, а потом выше, к груди, женщина спрашивала: «Мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?», а наутро мужчина, напрягая шарик бицепса, отсылал вопрос в обратном направлении: «А мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?» Иногда они дурачились по этому поводу: «Тебе приходилось спать с карлицей?», - спрашивала она, и он согласно кивал: «Один раз приходилось, но романа у нас не получилось». Им не всегда легко приходилось в этом городе, иностранцы и по языку и по духу, они многого не понимали, их погружали в транс уличные сцены, для местных людей ставшие банальными, например, вид мертвого человека, валяющегося прямо на улице под белой простыней, иной раз мир улицы грозил неприятностями - однажды мужчине сильно разбили лицо за то, что он осмелился повздорить с представителями местной партии, назвав дерьмом и саму партию и партийную газетку... Предчувствие чего-то темного, глухого, непоправимого шло за ними тенью по чистеньким и опрятным улицам этого цивилизованного европейского города, давая о себе знать в эпизодах сугубо бытовых и тривиальных, вроде того, когда они стали свидетелями хорового пения в сельском уличном трактирчике: их поразила немыслимая трансформация пасторальной темы родины в чавкающий ритм солдатского марша: «Завтрашний день принадлежит мне!» Сильное впечатление, на фоне которого инциденты вроде встречи в мужском туалете с рослым педерастом в женском платье выглядели не стоящими внимания мелочами. Тем не менее они чувствовали себя неплохо - среди людей, в силу разных обстоятельств вошедших в их жизнь: обаятельного аристократа и покровителя искусств Максимилиана фон Хойне, с которым женщина свела случайное знакомство в прачечной, неплохо провела время, странствуя по ресторанам, и поедая три порции икры за раз, - человек тонкий, изящный, он считал своим долгом навестить с утра новых приятелей и вернуть их к жизни прикосновением к плечу холодной шампанской бутылки и пригласить в путешествие по Африке... Они питали искренние симпатии к этим людям: мелкому коммерсанту и скрытому еврею Францу Венделю, который собирался жениться на богатой, состоятельной еврейке Наталье Ландауэр, дочери хозяина крупных берлинских магазинов, бравшей уроки английского, путавшейся в грамматических формах и обожавшей свою собаку, которую нацисты забили до смерти и подкинули к дверям ее дома... И даже к чудному издателю, подрядившему мужчину переводить высокохудожественную книгу «Клео, женщина с хвостом», оказавшуюся тривиальной порнографией, - и никому не желали зла, поскольку были солидарны с великим актером, провозгласившим как-то со сцены кабаре: «Почему люди не могут жить сами и давать жить другим?»