Этот сюжет, его плавные, обволакивающие флюиды, она начала чувствовать уже в ванной, когда Панин вдруг спросил про Натальину собаку.

Не хватало самой малости, чтобы увидеть его целиком, того настроенческого всплеска в душе недоставало, который, наверное, усаживает писателя - за стол, а художника ставит - к мольберту, или подбрасывает руки пианиста над клавиатурой, никто не истолковал еще этот сгусток настроенческой плазмы, поскольку каждый чувствует ее взрыв по- своему: кто-то слышит в себе звук, а кому-то послан знак извне - у всякого свой способ ориентироваться в этом мире, про ночных же бабочек известно, что их магический тотем есть просто вспышка света.

И потому, когда Панин, мрачно куривший, пока разогревался двигатель, щелкнул выключателем, и в сумрачном салоне машины возник слабый желтоватый свет, она все поняла.

И не особенно удивилась, что вслед за этим Панин искусственным сдавленным, горловым, точно на носу у него была прищепка, голосом провозгласил:

- ABC VIDEO presents! - она уже чувствовала, что вполне созрела для творческих трудов, и понимала, зачем он, опустив стекло и широко, словно для полета, раскинув руки, кричит в ночь:

- ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НАШ КАБАК!

Добро пожаловать, монотонно кивала она, поддерживая Панинские вопли, добро пожаловать, господа, ваш поезд уже прибыл к месту назначения, снимите с полок чемоданы, шагайте из вагона на перрон и торопитесь к нам в кабак, вам не придется здесь скучать и пухнуть от тоски; нет, не придется, это самый веселый кабак в целом мире - заходите, будьте, как дома, усаживайтесь за столики, пейте от вольного и не стесняйтесь своих порывов, и совокупляйтесь прямо за столами с женщинами, вы, мужчины, и вы, женщины, насилуйте со спокойной душой мужчин, пейте, жрите, дымите сигарами, заключайте выгодные сделки, обнимайте педерастов, ласкайте проституток, сорите блевотиной в свои тарелки и ждите: вот-вот уйдет вбок занавес, и обнажится раскаленная софитами сцена - не прозевайте, господа, свой шанс, торопитесь, добро пожаловать к нам в кабак, вас ждет замечательное представление!

Где-то далеко, на Садовом, изогнулась синусоидой милицейская сирена, ей в унисон завыла, перекатывая в глотке студенистые, напоминающие яичный желток, звуки, бродячая собака, и она положила ему руку на плечо.

- Ты кто? - спросил он; подумал и произнес: - А-а, узнаю... Ты женщина-загадка из неизвестной страны.

- Ну надо же, какая досада, - расстроилась она. - А я столько билась над этим образом.

- Да, я тебя опознал. Ты единственный мой соотечественник в этом городе. Прямо с вокзала я направился в дешевый пансионат, ты открыла мне дверь и попросила закурить.

Она прикрыла глаза и вспомнила: да, примерно так оно и было. Правда, не на лестничной клетке, а во дворе - ну, да это мелочи.

- Что ж, мы выяснили наши генетические корни, - подвел итог Панин. - Довольно на сегодня. Присядем к столу, отдохнем. И допьем наше крепкое и горькое вино.

- Ты и так прилично выпил, - ей стало не по себе, когда он с решительным видом тронул с места.

Он отмахнулся: вольному воля, моя тачка, куда хочу, туда и еду.

- Ты сможешь доходчиво изложить эту философскую доктрину гаишникам?

Он притянул ее к себе, поцеловал в щеку: мы осторожненько, огородами, огородами и - к Котовскому.

Если к Котовскому, то лучше не соваться на Садовое кольцо, а - огородами, огородами - выбираться к набережной, вероятность наскочить там на дорожный патруль меньше.

- Значит, к Викентию? - спросила она.

- Выходит, так.

Он встретит их заспанный и, будучи человеком добрым, милосердным, кивнет - заходите - кутаясь в махровый халат, пройдет в комнату, соберет на скорую руку что-нибудь закусить, сварит Панину крепкий кофе, а себе и Мусе нальет водки из большой пластиковой бутылки, и, усевшись в свое большое кресло напротив бюро, будет с интересом наблюдать за Паниным, который сосредоточенно перебирает у стеллажа коробки с кассетами, наконец он выберет искомое, и сунет черную коробку в кассетоприемник.

И через некоторое время на экране вспыхнет:

BERLIN, 1931,

а они едва досмотрят это кино до середины, ибо откровенно заскучают: им этот текст слишком хорошо известен.

Он вызубрен назубок и почти до самого конца отыгран.

Провожая их, Викентий сунет ей в сумку эту бутылку «Mc Cormic»... Так себе водка, в меру дрянная и канцерогенная в меру, ну, да и черт с ней; сидя в этот поздний час на кухне в совершенных потемках, они слышали только звук падающей в мойку воды из крана, а вкуса не слышали, пили потихоньку, и не пьянели.

Твою-то мать, говорил из темноты Панин, у меня такое ощущение, будто мы опять, как в детских снах, играем в фанты, и до чего же все-таки сволочная игра, если разобраться, ведь в самом деле вечно выпадает: фанту безголосому - песенку спеть, а неграмотному - прочесть по книге Гамлетов монолог, безногому - польку сплясать... Слышно, как льется в рюмку водка, и он продолжает: черт с ним, если уж так устроена жизнь. Но мне другое любопытно: этот текст, мы с тобой увязли в нем по самые уши, тут мы похоже, центральные действующие лица.

- Закурить хочешь?

- Смерть как покурить хочется!

- На.

- А что за сигареты?

- SOVEREIGN...

Теперь она понимала, отчего Панин притормозил тут, неподалеку от дома, у ночной палатки, и купил красную пачку с изображением старой английской монеты, хотя в бардачке валяется блок Monte Carlo...

Он знал, что выбрать, SOVEREIGN - это единственные продающиеся в городе настоящие английские сигареты.

Ведь именно с настоящего английского табака и началась эта история, женщина спросила у мужчины: «Сигаретки не найдется? Я просто умираю!» - и он угостил ее английской сигаретой.

- Ну дай сигарету, я просто умираю...