Макс сделал вид, что откровенно расстроен их уходом, вызвался подвезти до дома, он вежливо отказался: не стоит, до Агапова тупика отсюда всего минут двадцать пешего неторопливого хода.

У самого входа Муся столкнулась с высокой импозантной блондинкой, повисла у нее на шее - сколько лет, сколько зим! - он не стал мешать этим излияниям трогательных чувств, вышел на улицу, закурил.

Накрапывал дождь, мелкий, редкий и совершенно невразумительный. Его присутствие можно было определить скорее на слух: едва слышно, на цыпочках, он прохаживался по крыше кроваво-красной «тойоты», припаркованной у входа в галерею.

Было прохладно. К ночи наверняка еще похолодает, подумал он, и этот застенчивый дождь не удержится над городом, перерастет в снег - один из последних снегов, мартовских, безнадежных.

Муся выпорхнула на улицу с просветленным лицом: это подружка, старая закадычная старуха, еще с институтских времен, когда-то у нее было прозвище Кукушка.

Он помнил: хозяйка гнезда на Кутузовском, над которым так хорошо было летать.

- Странно...

- Что странно, Панин?

- Обычно такие неожиданные - сколько лет, сколько зим! - встречи со старыми, давно ускользнувшими из твоей жизни приятелями, не сулят ничего, кроме грусти: мало кто выбился в Наполеоны, все продолжают ходить в перезрелых лейтенантах; по молодости лет лейтенантские эполеты плечи не тянут, но когда тебе далеко за тридцать, их фальшивая позолота становится все тяжелее... Грустно.

- Нет, - возразила Муся, беря его под руку, - дела у нее обстоят как будто сносно, не маршальский жезл носит в сумочке, но до полковника, судя по всему, доросла, чувствует себя неплохо и жизнью вполне довольна.

Мимо прошествовала согбенная старуха, на удивление аккуратно и небедно одетая, в шапке из черного каракуля, отороченного пушистым меховым полукругом платинового оттенка.

- Удивительно, - заметил он, - доселе я был убежден в том, что всякий городской житель, достигающий преклонного возраста, автоматически переходит в разряд нищих.

Старуха обернулась через плечо, окатила их подозрительным взглядом, покачала головой и двинулась дальше, звучно шаркая, точно подметки ее башмаков были подбиты крупнозернистой полировочной шкуркой.

- Я толком не разобрала, где она работает, - продолжала Муся, поеживаясь. - Что-то, связанное то ли с рекламой, то ли со сферой услуг... - выставила ладонь, как бы дождь на ощупь проверяя. - Ты же застудишься. На мой берет, голова-то мокрая.

Он отстранил ее руку: ничего.

Они обогнули поваленную урну, которую вытошнило на асфальт сигаретными пачками, пустыми, как тонкий лед под каблуком хрустящими, пивными банками, комками оберточной бумаги - мусорная лава, ослепительно блистая, текла из распахнутой помойной пасти, перегораживая тротуар.

По всей видимости, урну высокохудожественно опрокинули мастера искусств, представлявшие тут некоторое время назад сцены из степной жизни.

Они дошли до перекрестка. Муся вспомнила: когда они обнимались и расцеловывались с Кукушкой, подошел Макс и предложил в конце недели съездить за город; он очень сожалеет, что вечерушка получилась скучноватой, и готов загладить свою вину, свозив их в свое загородное имение...

- Он сказал, надо больше путешествовать, и хорошо бы нам всем вместе съездить в Африку.

- Куда? - что-то в этом предложении его то ли смутило, то ли напрягло, что-то вообще в этом скучном вечере было не так, не на месте стояло; он оглянулся на поваленную урну.

- Тебя что-то задело?

- Да нет... Но мне кажется, что человек, вращающийся в богемных кругах, и, как он выразился, «поддерживающий людей искусства», может, конечно, кого-то из этого мира и не знать... Но только не Кулика с Бренером.

- Почему? - спросила она.

- Это слишком заметные ребята.. Чересчур заметные.

- Знаешь, - сказала она после долгой паузы. - У меня тоже есть в запасе одна забавная история. И в ней тоже явно что-то перепутано, не на месте стоит.