Уже на подходе к культурному центру он догадался: здесь будет нескучно. Настроение пошло в гору.

Когда Муся как-то после очередного урока английского языка позвонила и сказала, что Макс приглашает их посетить художественную, как она выразилась, «акцию», он, естественно, отказался.

В лучшем случае вечерушка выльется в томительный дефиляж у картин, в худшем придется выслушивать стенания какого-нибудь добропорядочного идиота с аккуратнейшим образом обработанной бородкой о всеобщей деградации и духовном упадке, о гуннах, брызжущих мочой на мрамор античных изваяний, и прочую белиберду.

Оба варианта в восторг не приводили. Макс с Мусей буквально силком вытащили его из постели. Вряд ли это им удалось бы, не напомни они, что теперь ни одно событие культурной жизни не обходится без возлияний.

По дороге Макс, объясняя свою идею посетить посиделки художественного бомонда, вскользь заметил, что он понемногу меценатствует.

- Меценатство? - изумился он. - На мой вкус это химера.

- Вот как? - лукаво улыбнулся Макс.

- Именно так. Искусство должно иметь потребительское качество, как всякий товар. И по возможности соответствовать нормам рентабельности - мысль не нова, но на нашей почве крайне актуальна. Если не идет с лотка твое хорошее и умное искусство, значит, надо найти в себе мужество заниматься плохим и глупым. Если на базаре публика воротит нос от «Незнакомки», значит, следует написать вульгарную бабу с сочной, как спелый персик, задницей.

Муся ерзала на своем месте, на заднем сидении, время от времени тяжело вздыхая.

- Нет, в самом деле! - настаивал Панин. - В противном случае появится повод упрекнуть художника в нелюбви и даже презрении к своему народу. Публика по теперешним временам склонна платить именно за задницу, а не за туманный взгляд из пролетки.

Муся сжалась, скомкалась и втянула голову в плечи, и он посчитал нужным оборвать развитие этой темы.

Макс, в отличие от нее, спокойно отнесся к его эстетической доктрине и расхохотался: в торжестве темы обнаженных ягодиц он не убежден...

- Я поддерживаю людей искусства.

Вольному воля, дуракам рай - что можно было на это еще ответить?

- Стой, Макс, притормози тут! Вон там, за белой «Волгой». Смотрите ребята, настоящее искусство начинается не с вешалки. Оно начинается прямо у парадного подъезда. Ты, Макс, знаешь этих ребят?

Он пожал плечами, закурил, чиркнув своей роскошной золотой зажигалкой. А может быть и платиновой.

Странно, всякий уважающий себя меценат должен бы знать - и того и другого.

- Что это за придурки? - в ужасе выкрикнула Муся.

Это вовсе не придурки, возразил он, это признанные мастера нашего современного городского искусства, можно сказать, звезды первой величины.

Одна из звезд, бородатая и с достаточно жидкой растительностью на голове, дико рыча и завывая, кидалась на автомобили и несчастных прохожих, имевших неосторожность забрести на эту опасную тропу, пролегающую в самом центре столицы, другая звезда, яркость образа которой подчеркивали трусы на голом теле, выполняла при этом звероподобном существе обязанности то ли поводыря, то ли укротителя.

- Первый мне очень симпатичен, уже хотя бы тем, что собирался баллотироваться в президенты как лидер одной из самых многочисленных партий, представляющей интересы угнетенного большинства.

- Партии любителей - чего? - заинтересовалась Муся. - Денатурата?

- Нет, это партия животных. Он и вошел в анналы современного искусства благодаря своим замечательным эротическим инсталляциям, где его партнерами должны были выступать различные представители фауны.

- А в среде флоры он не пользуется поддержкой? - деловым тоном осведомилась Муся.

- Увы и ах, в художественно-половые отношения с кустами, деревьями и цветами он почему-то не вступает. На мой взгляд в таком отношении к флоре сквозят признаки расизма. Хотя трахнуть дерево или, предположим, лиану достаточно непросто с технической точки зрения... Это слишком сложный художественный акт.

Макс нервно курил, он явно не понимал, о чем идет речь, и пару раз демонстративно глянул на часы, намекая на то, что пора бы идти, тем более, что уличное произведение, рыча и воя, откатывалось в конец переулка.

- А второй кто? - поинтересовалась Муся.

Второй мне тоже симпатичен, отозвался Панин, но в меньшей степени, он слишком эпатажен и подвержен мании величия: помахивать обнаженным членом перед академической публикой, обсуждающей на семинаре творческое наследие Мамардашвили - это еще ничего, это еще в границах современной эстетики, но орать во дворе Елоховки, что он, замечательный и несравненный еврей, принимает на себя все грехи России - это уже слишком.

- Хотя в целом они очень симпатичные ребята и талантливые: они прекрасно отдают себе отчет в том, в каком направлении развивается современное городское искусство.

- То есть? - решил приобщиться к искусствоведческим беседам Макс.

А то и есть, что оно осуществляется в реальном антураже - этого переулка, или какого-нибудь дома, или художественного салона и осуществляется вживую: если творец ставит своей целью донести до зрителя впечатление от полового акта, предположим, с козой или коровой, он не прибегает к таким отжившим свой век анахронизмам, как перо и бумага, холст и кисть. Он просто приводит в галерею козу и корову, ставит ее в характерную позу и трахает.

- Ладно, - подвел Панин итог нашей дискуссии. - Пойдем, испытаем счастливые мгновения от общения с прекрасным.

Хорошее начало еще не гарантирует удачного продолжения.

Они попали на какое-то тоскливое благотворительное мероприятие наподобие аукциона, где бомонд выражал свою тревогу по поводу наступления на город какой-то вирусной заразы, то ли СПИДа, то ли сифилиса, а может быть, и триппера.

Единственным светлым моментом оказалась добрая шутка одного из участников уличного хэппенинга, который, неизвестно откуда выскочив, обрушил софит, чем поверг в глубочайший транс несколько респектабельных господ явно иностранной наружности, как видно, спонсоров вечерушки.

Настроение начало поправляться, когда на глаза ему попалась лет семнадцати девчушка, выгодно выделявшаяся на общем фоне своей миловидностью, во-первых, и нестандартным нарядом, во-вторых. На голове ее было укреплено высокое конусообразное сооружение, напоминающее учрежденческую пластиковую корзину для использованных бумаг и мусора.

Подойдя поближе, он обнаружил, что существует еще и третья деталь, способная привлечь к девчушке внимание.

Это была бумажная табличка, болтавшаяся у нее на груди.

Приветливо улыбнувшись, он наклонился к табличке, симулируя сильную близорукость. Она смирно стояла на месте, пока он буквально водил носом по тексту.

Усвоив его, он выпрямился. Склонив набок голову, увенчанную мусорной шляпой, она трогательно улыбнулась; лицо у нее было милое, хотя несколько кукольное и глуповатое.

- Тут все верно? - спросил он, ткнув пальцем в нагрудный транспарант.

- Абсолютно! - она кокетливо отстранила со лба слишком надоедливую, лезущую в глаза челку.

- Тогда мне совершенно непонятно.

- Да ну? И что именно неясно?

- Что ты тут делаешь и как тебя вообще пустили на наш великосветский раут.

Текст, который она таскала на груди, гласил:

Я

не ПИДЕР

и

не БЛЯДЬ

- Если это сообщение соответствует действительности, - покачал головой Панин, - то делать тебе среди людей искусства совершенно нечего.

Он поискал Мусю. Макс, заложив руки за спину, изогнувшись в вежливом полунаклоне, внимал горячим словоизвержениям круглого человечка с рыбьим (гипертрофированно огромные губы) лицом в тесноватом смокинге, Муся стояла рядом и откровенно скучала.

Он решил, что пора уносить отсюда ноги. Шепнул ей на ухо: на минутку забегу в туалет, а потом направимся в какие-нибудь более веселые места. Она согласно кивнула.

Когда минут через пять он с мокрой головой вернулся в зал, то единственным человеком, обратившим внимание на его странную внешность, была именно Муся. Публика, ко всему привычная, не нашла ничего удивительного в том, что кому-то приспичило по ходу мероприятия забежать в туалет, быстренько вымыть голову и вернуться.

- Я не заметила, чтоб ты брал с собой шампунь, - сказала она. - Или ты так, по-простому, хозяйственным мылом?

- Да нет, я просто пописал.

- Себе на голову?

- Ну зачем уж так грубо, -- обиделся он.

Когда ты сосредоточенно общаешься с глазу на глаз с писсуаром, - развивал свою мысль Панин, - испытывая невыразимое блаженство, когда никого нет в целом мире, только ты и он, когда союз ваш вожделен и долгожданен, и одно лишь чувство искреннего расположения к фаянсовому предмету владеет тобой, ты, естественно, не обращаешь внимание на то, что происходит справа или слева, сверху или же за спиной. Тем более не глазеешь на соседа, опасаясь своим неосторожным взглядом вторгнуться в хрупкий мир его сокровенных настроений...

- Мне тысячу раз случалось заниматься этой процедурой в разнообразных общественных заведениях, но ни одного из соседей припомнить я не в состоянии. Так и прошли они мимо, как тени.

- На этот раз что-то было не так?

Вот именно. Кто-то возник справа. Или слева? Нет, справа. Он наверняка не обратил бы на соседа внимания, но что-то его насторожило. Во-первых, не слышно было характерного звука опускающейся молнии, ни вообще чего-то, хоть отдаленно напоминающего приготовительные процедуры, какими сильная половина человечества предваряет свое маленькое дело.

Напротив. Был шелест - мягкий и тонкий, имеющий гладкую и скользкую основу: так шелестит женское платье.

Он осторожно скосил глаза вправо и спросил:

- Ты ничего не напутала?

Это была баба. В других обстоятельствах он выразился бы (даже про себя) поделикатней - гражданка, мадам, сударыня, синьора, миссис или мисс, фройляйн, или на худой конец скво - но в антураже мужского туалета ничего такого на ум не пришло.

Первая мысль была проста и бесхитростна: вот стоит рядом с тобой баба и сосредоточенно занимается тем же самым, чем занимаешься ты. И черт с ней, подумал он, возможно, она неграмотная и не видит большой разницы между буквами «М» и «Ж».

Однако вторая мысль его слегка покачнула: все это так, но она - стоит.

Его воображение было не настолько подвижно, чтобы он мог представить себе нечто такое.

Поэтому решил довериться самому надежному органу чувств - зрению.

Это была рослая тетка неопределенного возраста, слишком густо, вызывающе накрашенная; всего было в ней чуть-чуть больше нормы - роста, веса, плотности, и бросались в глаза острые черты лица, грубоватую лепку которого были не в состоянии смягчить кремы и помады, пудры и румяна и чем там еще тетки таких габаритов пользуются, чтобы создать иллюзию женственности.

Эта иллюзия была слишком тщательно, вычурно и нарочито преподана и потому резала глаз, и даже светлые вьющиеся волосы, ниспадающие на плечи, аппетитный бюст под болотного оттенка платьем в обтяжку не могли ввести в заблуждение.

Это был педик.

Ему стало не по себе, но вовсе не от того, что он оказался с ним поблизости, а просто опять коснулось дыхание какой-то неясной пока темы.

- Что, приспичило? - вежливо спросил он.

Педераст откликнулся влажным, с туманной поволокой, взглядом. Этот характерный взгляд, в котором плутало какое-то не вполне нормальное, демоническое начало, был Панину отдаленно знаком...

Он пригляделся. Да, эти острые черты лица, впалые щеки, разрез глаз - даже избыточный макияж был не способен притушить воспоминание о встрече на улице, там, неподалеку от серого дома, на стене которого висели плакаты.

- Слушай, друг, а шинелку свою с одним погоном ты куда подевал? В гардероб сдал?

Педераст судорожно сглотнул слюну и часто-часто заморгал - похоже, он не на шутку перепугался.

- Не бойся, - успокоил его Панин. - Я тебя не выдам. Иди, ищи себе дружка. Желаю успеха. Поторопись, а то всех дружков разберут... - он подумал и добавил: - И вообще, поторопись.

- Что значит - вообще? - подал, наконец, голос педераст.

- А ты что, друг, не в курсе? - изумился Панин, широко распахивая глаза.

Удивление его было настолько искренним, что он совершенно не замечал, что орошает тугой струей не голубое ложе писсуара, а кафельную стенку.

- На этот счет у нас в городе всякий пионер прекрасно осведомлен.

- На какой счет? - насупился педераст, и в глазах его полыхнул знакомый демонический огонь.

- Ну, на какой, на какой... - пожал плечами Панин. - В конце июня всех ваших - того... Которые aktiv, - тех повесят на фонарях за детородный орган. А которые passiv, - тех, стало быть, задницей на осиновый кол. Это ж общеизвестно.

- Фонарей не хватит, - серьезно и веско возразил педераст.

Это точно, подумал Панин, особенно же деревья жалко, придется вырубить все осиновые леса, растущие на необъятных просторах нашей страны, и главное - из-за чего? Из-за каких-то паршивых задниц.

Он застегнул ширинку и покосился на соседа, который старательно оправлял платье.

- Но знаешь, кого мне особенно жаль? Лесбиянок вот... Жаль девах, в самом деле.

- М-м-м? - вопросительно промычал педераст, аккуратно трогая пальчиком густо накрашенную ресницу.

- Варварство какое-то... - развивал свою мысль Панин. - Представляешь, всех лесбиянок отправят служить в армию. Летом наши войска откроют большую южную кампанию, и им потребуется много женщин для поднятия боевого духа.

Педераст икнул и, сконфузившись, приложил ладошку к губам.

- А ты как думал, голубая моя душа? В Индийском океане сапоги омыть - это тебе не клопов в казарме давить, - Панин испустил скорбный, густой вздох. - Ну вот, всех лесбиянок через военкоматы загребут и сформируют из них роты добрых услуг. На каждый мотострелковый батальон полагается одна рота. А на десантный - целых две. Устав, строевая, боевая, политическая подготовка - все по уму. И норма выработки конечно: количество человеко-удовольствий в час. Так предписано в книжке товарища Льосы.

- Коммуняка что ли? - нахмурился педераст.

- Льоса? Еще какой коммуняка. Самый крутой. Он на будущих выборах у нас победит - однозначно. Вот увидишь.

Откланявшись, он остановился перед голубоватой раковиной, подсмотрел на себя в зеркало, подумал, сунул голову под кран.

Полегчало.

- По-моему, ты с освежением головы переборщил, - заметила Муся. - Если прибегать в такому радикальному средству после встречи с каждым педиком, то придется двадцать четыре часа держать голову под краном...

- Не с каждым, - возразил он. - Гомиков в нашем городе - каждый второй, это так. Но совсем другое дело, когда встречаешь - знакомого.

- Ты водишь дружбу с голубыми? - ошарашенно уставилась на него Муся. - Я больше не лягу с тобой в постель. Мы же подцепим бурную болезнь!

- С голубыми я дружбу не вожу, - ответил он, задумчиво разглядывая свои ногти. - Но этого педика я определенно откуда-то знаю. Причем, встречался с ним не только там, на Садовом.

- О, господи! - вздохнула Муся. - А где же еще?

- В том-то и дело, что будто бы именно в общественном туалете.