Автор работал, как правило, по ночам. Он давно освоился с бессонницей, он принял ее как нечто вполне естественное, плавно вписывающееся в свойства своего организма, так что ночные бдения его не изнуряли, более того, он начал испытывать в них потребность: так организм курильщика стонет по утрам и жалостно поскуливает, выпрашивая затяжку.
Ему особенно хорошо работалось в тот промежуток времени, что стартовал с возникновением боли и завершался ее пиком.
Момент возникновения боли он чувствовал не столько физически, сколько угадывал ее инстинктивно, он отчетливо слышал ее движение внутри себя и потому торопился: эту боль надо было освоить, усвоить и превратить в тот сгусток энергии, который питал силами мозг и руку, выстраивающую на бумаге курсивные шеренги.
Между двенадцатью и двумя часами ночи он пребывал в состоянии творческой лихорадки, знакомой, должно быть, всякому сочинителю со времен Гомера: ты перестаешь понимать, видеть и слышать посторонний мир и целиком погружаешься в себя, и не отдаешь уже себе отчета в том, что за материя тебя окутывает, из чего она соткана, из каких фактур и текстурных рисунков...
Он себе, впрочем, такой отчет отдавал. Он прекрасно чувствовал природу и основу этой материи - это была боль. Он впитывал ее в себя, перерабатывал - как зеленый лист перерабатывает углекислый газ - и переливал на лист бумаги. Часам к двум он начинал чувствовать тяжесть в руке, а потом в голове. Лихорадочное возбуждение медленно отходило, и эта отливная волна обнажала живые ткани, разрываемые доходящей до своего пика болью. Тогда он быстро доставал из ящика стола шприц, ампулу и делал себе инъекцию, а потом долго сидел неподвижно, прислушиваясь к растекающейся внутри прохладе, и когда боль остывала, ложился спать...
Этой ночью он уже в постели вспомнил нечто существенное, набрал телефонный номер и спросил:
- В этой идиотской картинной галерее есть туалет? Что какой? Обыкновенный, общественный! С буквами «М» и «Ж» на дверях...
Выслушав ответ, он кивнул и добавил:
- А потом этого гомика привлекайте к работе.