Она проснулась среди ночи, показалось - будто бы сухие листья шелестят где-то совсем рядом. Полежала, затаив дыхание, прислушивалась... Нет, не листья - Панин лежал на спине и бормотал что-то.

Спи, сестричка, бормотал, успокаивайся и оживай во сне, - именно в поле нашей малой жизни сохраняются какие-то остатки смысла, а все, что вне нас, настолько бесцельно, глупо и бездарно, что не стоит твоего внимания... Этой ночью я долго думал и пытался понять, в чем же причина той кошмарной невнятицы и путаницы, которая преследует нас на каждом шагу во внешнем мире, и, кажется, начал догадываться... Мне в этом помог один мальчишечка лет двенадцати от роду.

Прежде чем заснуть, ты опять вспомнила про мой скорый отъезд и говорила, что очень любишь ездить на поездах, любишь вообще все, что связано с железной дорогой: голоса, запахи, солнце, соскальзывающее со стекол проносящихся мимо вагонов - эта тема так и повисла на хвосте нашего невеселого ночного разговора, и потому я почувствовал себя гражданином какого-то другого мира, отданного мне в бессрочное пользование и увидел детей, выбегающих с утра пораньше на свои улицы.

- А этот мальчик здешний? - тихо спросила она.

Он нисколько не удивился, что она бодрствует и подслушивает, скосил глаза, потом прикрыл их: да, здешний, он знал в Агаповом тупике все, вплоть до последней трещинки в асфальте: эти лоснящиеся после утренней помывки, похожие на бутерброд с паюсной икрой, мостовые, и эти тротуары, взорванные упорными шампиньонами... Но он не задерживался здесь, ему надо было бежать с приятелями на дорожный откос, и слушать, как от большого вокзала, расположенного километрах в полутора от Агапова тупика, берет разбег электричка.

Распространяя нервные и скользкие звуки - точно кто- то с резким подергиванием водил железом по стеклу - она приближалась, однако отчего-то вдруг прерывала разбег, уступая место шаркающей поступи какого-то тяжелого состава: задолго до его появления рельсы начинали глухо постанывать - так косолапо ходят только изможденные товарняки. Эти дети страшно далеки от меня, мне их странные и далеко не безопасные игры чужды, но иногда по ночам я чувствую, как остро и сладко пахнет жженым углем, мазутом и сухой, выгоревшей на солнце травой, и вижу, как у откоса на загривке неторопливо катит по дороге зеленый «Москвич».

«Четыреста второй», их только недавно начал выпускать завод имени Ленинского комсомола. В городе эти восхитительные, современной формы автомобили - не то что грузные «Победы» или сановные «Зимы» - пока встречаются редко.

Автомобиль сворачивал в арку желтого дома, как бы вывернувшегося наизнанку: многочисленные его подъезды выходили во внутренний двор, что в общем-то редкость для Агапова тупика, лица от улицы не воротившего.

Кстати, в угловом подъезде этого дома располагается ненавистное всему малолетнему населению заведение, а именно медпункт, куда со всей округи, как телят на бойню, сводят детей делать прививки против оспы.

А товарняк уже рядом. Если в тебе достанет мужества - перепрыгивай через канаву, отделяющую откос от стального пути и окажись в самом центре грохота, клубящегося на насыпи, и тут уже не зевай, если не хочешь оказаться под колесами... Вытри вспотевшие ладони о брюки из грубой синей материи, с лупоглазыми латунными заклепками на задних накладных кармашках - фасон не так давно вошел в моду и носил экзотическое, прерийное название техасы: влажные руки в этом деле могут сослужить скверную службу. Для порядка лучше зачерпнуть горсть пыльного пушистого песка и тщательно растереть его в ладонях с видом штангиста, ублажающего руки тальком перед решающим подходом.

Теперь наступает самый решительный момент в этих небезопасных играх: левой рукой нужно ухватиться за поручень, потом поддержать короткой - в два-три прыжка - пробежкой несущийся у самого лица грохот сцепок, резко вырвать тело вверх, подтянуться, и, изогнувшись, забросить ноги на железную подножку. Только так - иначе может затянуть под поезд... Потом минуты три можно сидеть на узкой площадке, привалившись спиной к дощатой стене вагона, и дожидаться, пока успокоится бешеное, несущееся галопом, сердце, а с ладоней осыпется мелкая прохладная дрожь... Переведя дух, интереса ради стоит подойти к краю площадки.

Состав уже набирает полный ход, и ты подставляешь лицо ветру, поток горячего грохочущего воздуха рвет волосы, словно бреет тебя наголо.

Куда тебя занесет нелегкая - неизвестно, да и не волнует это.

Что по-настоящему волнует, так это несущийся навстречу хаос: большая дорога с треском и свистом, под аккомпанемент кавалерийского грохота, рвет на части все устойчивые, глубоко укорененные в земле формы знакомой жизни и расшвыривает их в полнейшем беспорядке по откосам и канавам... Вспух, треснул и обрушился за спиной серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик с маленьким и ладным крылечком, на котором безлицый какой-то человек в темной железнодорожной фуражке, приветствует состав поднятием скатанного в трубочку желтого флажка. Опрокидывается навзничь тропинка и летит вверх тормашками картофельный огород, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазывается - как зеленая грязь по стеклу - куст сирени. Волной смывает с глаз долой чей-то гараж, распахнутый, как книга, и «Победу» цвета кофе с молоком, хищно разинувшую пасть... Едва состав замедлит ход, можно прыгать с подножки.

Ты пробежишь несколько метров по вязкой, журчащей по следу, щебенке, стараясь сохранить равновесие, и если не в первый раз исполняешь этот рискованный трюк, то, возможно, избежишь падения. Возвращаться лучше пешком. И испытывать тайный восторг от того, что можно не спеша реконструировать, воссоздавать из праха и пепла тот теплый и уютный мир, который только что был на твоих глазах разметан в пыль дорогой. Вернуть на место с корнем вырванный из откоса ржавый остов грузовика «Зил», проросший вглубь земли неподалеку от того места, где ты спрыгнул с поезда; труда особого это не составит: из-за невысокой скорости безглазый кузов с глубокой вмятиной во лбу просто вывалился из своей зализанной крапивой ячейки, рухнул набок, осветив черное, в коросте рыжей глины брюхо. И так можно двигаться вдоль путей, тщательно восстанавливая разгром - гараж, куст сирени, бревенчатый дом, где живут дорожные рабочие, желтую будку на переезде, и так далее и тому подобное, и понимать, наконец, что ничего из этого целого пространства невозможно изъять, даже эту консервную банку из-под шпрот, которую ты пнул ногой, вступая под гулкую, прохладную и пахнущую сырым камнем тень пешеходного моста через пути.

- Братец, братец! Что с тобой?

- А? Что? Да нет, ничего, просто немного вздремнул и опять увидел железную дорогу, услышал ее голоса и запахи.

- До чего же нелепо...

- Что?

- Я тоже, когда маленькая была, любила ходить к путям... И мне кажется, я помню этого мальчика в брюках- техасах. Прежде дорога соединяла людей, теперь она разъединяет... Ты скоро сядешь в поезд и уедешь... Ты поедешь по этой дороге?

- Да, по этой.

- Я приду на вокзал, и когда поезд тронется, подниму руку. Ладно?

- Наверное, не стоит.

- Почему?

- Не знаю... У меня есть предчувствие: не стоит.

- Ты уверен?

Да, монашка, сказал он, я ведь только что видел, как этот мальчишка, отклонившись в сторону, принимает лицом тугую струю горячего ветра и чувствует, что летит на него вселенский хаос, развал, разброд такого привычного и устойчивого предметного мира - однако он спокоен, он знает: пролетев сквозь хаос, он спрыгнет с поезда, поедет в обратном направлении и будет - медленно, тщательно и скрупулезно - расставлять предметы по своим местам... Вот так и мы с тобой: не бойся, мы все, все, все расставим по местам - так что спи спокойно, тебе надо набраться сил...

- Сил? Зачем?

- Завтра мы идем на художественную вечерушку, ты разве забыла?