Всю неделю он хворал. Стонал во сне, бормотал что-то бессвязное, бредовое:

- Нельзя тут ставить поселение! Нельзя, лоза не велит!..

Она поила его липовым отваром, остужала лоб холодным мокрым полотенцем, он затихал, но не надолго, и вскоре жар опять начинал терзать его.

С утра она выпорхнула на улицу за хлебом и молоком, чтоб поить его теплым, и ослепла - настолько ясный и прозрачный стоял день, по-настоящему зимний, и воздух тек в ложе улицы, как жидкий лед.

К заботам ее он отнесся скептически - какое молоко, Lymantria monacha, купи мне водки или бренди - что ж делать, она купила того и другого, молоко подорожало, и алкоголь тоже - из-за введения дополнительных налогов на табак и импортную огненную воду.

На углу у булочной при входе мерзли человек пять уличных торговцев (морковка, шматки сала, апельсины, невероятной красоты помидоры в ячеистых коробках), и среди них была одна женщина в светло-сером шерстяном пальто, выделявшаяся в торговом ряду как милым и удрученным лицом, так и товаром. Издали ей показалась, что она предлагает удивительной красоты цветы, длинноногие, стройные, изящные. Проходя мимо, она внимательно шелушила горку мелочи на ладони, и потому не сразу сообразила, что за товар продает женщина... Вернулась, спросила:

- Что это такое?

Перья страуса, растерянно пояснила она, очень красивые перья, теперь они стали модным аксессуаром современного дома, купите, девушка, купите. И я не нашлась, что ответить, но на обратном пути из булочной тронула ее за локоть:

- Вы ничего не перепутали? Вы же понимаете, какая это чушь? Страусиные перья среди ледяного города. Какой абсурд, понимаете?

Она ответила, что все понимает, но что же поделать?

Он усмехнулся на ее рассказ, налил себе бренди, поднял стакан и торжественно провозгласил тост за торжество абсурдистских мотивов в современном городском китайском романе.

Выпил и энергично выдохнул:

- Добро пожаловать в наш кабак!

Выпил, знаком пригласил ее наклониться, поцеловал в лоб, прикрыл глаза, и ей показалось, что он уснул.

- Вот и хорошо, поспи... А мне пора.

- Куда это?

- Да работать...

- А-а, эта богатая еврейка, жаждущая овладеть языком Шекспира...

- Она.

Уже несколько дней подряд они часа по два занимались с Натальей.

Очаровательная ученица вполне сносно владела языком, но вечно путалась в глагольных формах.

Вечером она зашла проведать Панина и попыталась воспроизвести один из Натальиных перлов. Перебрала в уме ее языковые неуклюжести - что бы представить Панину?

- Ну хотя бы вот это: It was the cold not of the nose...

В лице его возникла слабая улыбка и тут же съехала набок.

- Как ты сказала? Ты не путаешь?

Она повторила.

- Не понимаю, в чем тут дело, - сказал он, рассеянно поглаживая небритую щеку. - Но мне это не нравится.

- Мне тоже: я люблю английский язык, и мне режет слух, когда его калечат, перекручивают винтом.

- Я не об этом...

Его сигарета медленно тлела в пепельнице, ритмично чавкал изношенный механизм стенных часов, и она вдруг услышала внутри себя легкий толчок.

Он был зыбок, как белая головка одуванчика, и тонок, как булавочное жало, но он был.

С подобными языковыми неуклюжестями я сталкиваюсь не впервые, подумала она.

- У тебя нет ощущения, что ситуация проясняется? - прищурился Панин.

- Есть такое впечатление, - согласилась она. - Ну да какая разница... Ты все равно скоро уедешь. Я у тебя сегодня останусь, ладно?

- Ага. Я вроде не заразный уже, - улыбнулся он.

- Нет, ты заразный, - грустно возразила она. - Ты уедешь, а еще долго буду болеть. И от этой болезни нет никакого лекарства. Ну, пока. До вечера.