- Ребята, вы, так же как и я, плывете по течению, мое дело - совратить вас.

Именно так сформулировал свое приглашение съездить куда-нибудь поправить здоровье Макс.

Пусть совращает, решила Муся, в кои-то веки тебе предлагают сходить в ресторан, что-нибудь вкусное съесть и что- нибудь тонкое выпить... А куда мы путь держим? В ресторан Китлинского? А такой есть в этом городе? Есть? Очень хорошо, поехали.

- Пошли, Макс, совращай меня, я хочу опять Turkenblut.

Он улыбнулся: все в наших силах...

Есть мистическая странность в его улыбке, Муся поймала себя на мысли, что никак не может отделаться от ощущения, что она ей смутно знакома - особенно этот крохотный зазор между передними резцами...

Они направились куда-то в район Останкино. Остановились у осанистого дома с типично сталинской выправкой, Макс придирчиво осмотрел паркинг, хмыкнул: публика понемногу стекается, во всяком случае Пенкин и Моисеев уже здесь.

Моисеева она знала, а Пенкина нет; человек с такой фамилией может быть либо футболистом, либо цирковым фокусником, либо хулиганом с Дерибасовской улицы; а что касается Моисеева, то она никак не предполагала, что наш девяностолетний трижды народный артист имеет обыкновение разгуливать по кабакам - в его-то возрасте.

Этот Моисеев если и имеет отношение к танцу, то во всяком случае не к народному, возразил Макс, а Пенкин не гоняет в футбол, ты опять все перепутала.

У входа переминалась с ноги на ногу высокая женщина в норковой шубе - крупные черты лица, длинные волосы рассечены пробором, интеллигентный макияж. На ее фоне я должна выглядеть именно бабочкой из семейства волнянок, огорчилась Муся.

Женщина смерила ее коротким безразличным взглядом и посторонилась: залетай.

Макс придержал дверь, и она впорхнула. Ее моментально повело, едва она глотнула коктейль, смешанный из дорогих запахов парфюмерии, алкоголя и табака. Наверное, эти запахи уже сами по себе стоят уйму денег, не говоря уже об источниках, их излучающих.

В вестибюле она опасливо заглянула в большое зеркало: внешность маленькой женщины, отразившейся там, удручала: все слишком бледно, однообразно и скучно, не на чем глазу остановиться. Зато было на чем остановиться у нее за спиной: полки бара ломились от напитков.

Хотелось запить чем-нибудь воздушный коктейль; нет, не алкоголем, а просто водой.

- Perrier? - осведомился, склонив голову набок, бармен, чопорный, как английский пэр и холодный, как камень; она беспомощно посмотрела на Макса.

- Пусть будет «Перье», - кивнул он бармену.

Она очень остро почувствовала свое в здешнем пахучем интерьере иностранное происхождение.

- Теперь буду знать, что «Perrier» - это просто вода.

Макс улыбнулся и подтолкнул в сторону зала. Метрдотель (холодность бармена плюс учтивость, плюс умные глаза) провел их к столику у стены, рядом с аквариумом. В зале мелькнула пара знакомых лиц, кажется, актерских; мужчины красивы, расслаблены и беспечны, женщины... В народе это качество называется - «дороги», и не в туалетах дело или бриллиантах в ушах, а просто дороги их фигуры, лица, прически.

Обстановку спокойствия и расслабленности подчеркивало плавное кружение рыбок в большом аквариуме - говорят, созерцание аквариумных рыбок и огня сообщает душе умиротворенное настроение; огонь тут тоже предусмотрен: он лениво шевелится в камине.

Дальний угол зала был ярко освещен: какой-то человек в светлом клетчатом пиджаке (лицо будто бы отдаленно знакомо - скорее всего по каким-то кинофильмам...) давал интервью телевизионщикам.

- А что мы будем есть?

И снова она почувствовала себя иностранкой - на этот раз за чтением карты блюд; что такое пирог a la Selanski style? курица - понятно, а что такое курица по-стрелецки - нет; осетрина - не понятно, тем более «по-московски». Рыба по-монастырски? Нет, это, наверное, что-то постное, чем питаются аскеты в кельях... Наконец - обрывок родной речи: «жаркое по-деревенски», именно эту простую и грубую пишу она и выберет.

- А чем это жаркое надо запивать?

Следуя в русле простонародных гастрономических привычек, придется остановиться на самогоне, рассудила она, в погребах такого заведения, как это, наверняка должен сыскаться любимый напиток простого народа, в таких ресторанах должно быть все. Если какой-нибудь роскошный посетитель вдруг потребует четверть голубоватого первача, ему наверняка доставят это удовольствие.

На переговоры Макса с официантом по поводу напитков она махнула рукой - это вообще совершенно чуждая, иностранная культура.

В конце концов они остановились на напитке, название которого ей ни о чем не говорило - Chatea du Plantier - это хорошее бордосское винишко, пояснил Макс, тебе понравится.

И опять что-то случилось. В тот момент, когда Макс доставал из пачки сигарету, а официант плавно опустил подбородок в знак достижения полной договоренности относительно заказа, а высокая женщина, повстречавшаяся при входе, вступала в зал в обществе импозантного седого мужчины, украсившего себя несколько фривольным, a la Вознесенский, шейным платком, когда золотая рыбка в аквариуме вильнула хвостом, а в камине треснуло полено, она громко, точно на публике выступая, произнесла:

- Хочу икры!

И рыбка сказала человеческим голосом: «Вот дура-то!», и полено распалось в искрящуюся труху, высокая женщина, проходя мимо, недоуменно покосилась на их столик, рука Макса с сигаретой повисла, а официант поднял глаза в потолок, и в лице его проступило выражение муки, отчего он стал похож на Святого Себастьяна, гибнущего под градом языческих стрел, но - что-то случилось! - и она, настаивая на изреченном, столь же внятно добавила:

- Да, три порции. И все - мне!

Что-то заставило ее обернуться и посмотреть в тот угол, где полыхал свет. Она встретилась взглядом с объективом камеры - этот сукин сын, оператор, позабыл своего актера. Он снимал теперь ее. Черт с ним, наплевать.

Официант удалился, опасливо оглядываясь. Скорее всего в таких заведениях требование икры расценивается как моветон, ну да наплевать на местные манеры и правила хорошего тона, в конце концов тут иностранный подданный, успокаивала она себя. Буду есть от души, нисколько не смущаясь, свою деревенскую пищу, пить бордосское вино и вообще наслаждаться жизнью - вольному воля! - и мы славно посидим с Максом, к которому я все больше проникаюсь симпатией.

Она объелась так, что едва нашла в себе силы выпорхнуть из-за стола.

- Куда теперь? - спросила, когда они тронулись с паркинга, объезжая красный спортивный «Додж», приземистый, походящий на какого-то хищного саванного зверя, изготовившегося к прыжку.

- Время коктейля, - отозвался он, сверившись с часами.

Понятие «время коктейля» ей ни о чем не говорило. Они направились в центр по проспекту Мира, потом впитались в текучую лаву Садового, за Добрынинской нырнули в тоннель, потом свернули направо.

И оказались в натуральной пещере: темные каменные стены с характерной наскальной росписью, провал сумрачных ниш, декорированных цветами, окаменевшая жидкость светящихся сталактитов, струящаяся с потолка, словом, - очень милый первобытный уголок, в котором не хватает разве что ритуального костра и россыпи обглоданных костей; в этом мрачном пещерном царстве она моментально почувствовала себя, как дома. В ответ на ее нетерпеливое ерзанье за спиной бесшумно, точно из сумрака соткавшись, возник официант.

Коктейль так коктейль. Пусть мечет на стол свои огнедышащие смеси.

- Какие именно?

- А что, есть большой выбор? - наивно поинтересовалась она, имея в виду выбор из пяти-шести, от силы десяти названий.

Официант сказал, что выбор не слишком большой, но сортов сто сорок он смело может предложить.

Она выбрала напиток с милым названием «Дьявол». Кровь антихриста на вкус показалась ей предпочтительней крови христовой: крепче, забористей и гораздо духоподъемней.

Одинокой женщине лет тридцати, сидящей за соседним столом, принесли на блюде помидор, обычный помидор в белой сметанной мантии и никаких там кулинарных ухищрений: натуральный продукт, должно быть, в пещере все яства исполнены в первобытном духе, предположила она, и можно заказать что-нибудь наше, неандертальское, сырое медвежье мясо, крыло птеродактиля, хвост динозавра или обугленное на открытом огне сердце вождя соседнего племени.

В каком-то смысле это, конечно, помидор, со знанием дела пояснил Макс, проследив ее алчный взгляд, однако, насколько ему известно, он не прямо с ветки упал на блюдо; созревает этот плод следующим образом: берется копченая севрюга, мелко рубится, обжаривается с шампиньонами, из помидора извлекается мякоть, потом его начиняют севрюгой с грибами, заливают сметанным соусом; получается очень вкусно.

- Хочешь?

- Да нет, спасибо... На мой вкус это слишком замысловатый гастрономический образ. Пока я жажду крови дьявола, или какой-то еще крови...

Через минуту на столе возник стаканчик, в котором стояла идеально рассеченная на серебристую и алую доли, старая добрая «кровавая Мэри».

Ее повело от этих кровавых забав, поэтому она не сопротивлялась, когда они двинулись из пещеры в какое-то новое место, в машине она вздремнула, и в состоянии полудремы давала себя увлечь к очередным дверям, холлам и зеркалам, и пришла в себя только тогда, когда инстинкт заставил ее напрячься.

Трудно сказать, что именно он подсказывал, просто засосало под ложечкой.

Они стояли наверху лестницы, достаточно круто сбегающей в уютный круглый зал.

- Что за черт... У меня такое чувство...

- Какое? - учтиво переспросил Макс.

- Будто в этом полуподвальном кабачке я не впервые.

Все смутно знакомо: круглые столы с настольными лампами, рассеивающими мягкий снотворный свет, и приподнятый помост эстрады, где справа чернеет пианино с изможденной внешностью, и странного, кровавого оттенка потолок.

Зал был абсолютно пуст, его давила тишина, уплотненная перестоявшимися запахами алкоголя, табака и пота. Дизайн исполнен в консервативном духе, отдает модерном тридцатых годов.

Она прошла по залу, трогая столы; ладонь подавала все тот же мистический сигнал: ты здесь не впервые, тебе уже случалось летать здесь, обходя дозором шумные и буйные оргии, рассыпающиеся время от времени шелестом аплодисментов.

- Зачем мы сюда пришли? - спросила она, усаживаясь за столик у стены. - Что-то тут не видно признаков жизни.

- Это уже наша забота - оживить безжизненные интерьеры, - сказал Макс, присаживаясь рядом.

- Заведение закрыто? - она бегло осмотрела пустую стойку бара.

Оказывается, нет, не закрыто, а просто он купил его на сегодняшний вечер; очень симпатично: посидеть тихо вдвоем в кабаке, где нет гостей, шума-гама, завывания саксофона и прочих кабацких радостей. Интересно, сколько может стоить такой интимный вечер в пустом ресторане.

- Money make the world go round! - усмехнулся Макс.

Странно: он угадал ход ее мыслей. Произношение у него было отвратительное. Она вдруг догадалась: эта тема весь сегодняшний день преследует ее, дышит в затылок.

- Что-нибудь выпьешь?

- Обязательно. Мне неуютно здесь, тревожно, бездомно. С тобой такое случается?

Он ничего не ответил, прошел за стойку бара, неторопливо смешал какой-то коктейль.

- Может... - он посмотрел на сцену. - Может, споешь чего-нибудь?

- Пожалуй...

Еще на лестнице ее тянуло, влекло к этим подмосткам, к яркому свету сцены. И опять что-то случилось. Едва она взошла на эстраду, как ее окутало ощущение покоя, такое случается разве что в момент прихода в родной дом, где все знакомо: предметы, оттенки света и запахи, да, она чувствовала себя на этих подмостках как дома, и чувствовала себя полной хозяйкой самой себя, своих жестов и движений, взглядов и голоса.

Насколько она была иностранкой там, во внешнем мире, настолько же коренным жителем ощущала себя здесь, на родной, политой кровью и потом предков, территории.

Открыла крышку пианино, тронула клавишную кость - предчувствие не обманывало, инструмент оказался старым добрым трудягой, начавшим свою карьеру еще в каком- нибудь темном и немом кинозале под дрожащими пальцами тапера - ну давай, старый верный друг, сплетем наши голоса, возвысим их и пропоем? Только что?

Она рассеянно пробежалась пальцами по клавиатуре.

Несмотря на возраст голос у этого несчастного кабацкого каторжника был точный, неразболтанный.

- Money make the world go round...

Она не знала, почему выбрала именно этот бодрый, ритмично подскакивающий мотивчик из «Кабаре» - он возник в ней сам по себе.

Макс подошел сзади, поставил бокал на пианино и заговорил.

Он говорил тихо, она слушала его в пол-уха, потому что произносил он что-то необязательное и несерьезное: мол, у нее талант и все такое прочее, и он мог бы ей посодействовать, да вот хотя бы здесь, в этом ресторанчике, здесь тихо, интеллигентно, обстановка, как правило, камерная, в такую атмосферу хорошо бы вписались вокальные экзерсисы под негромкое интимное пианино, и как это уже было однажды в прачечной, ее не отпускало впечатление: он опять что-то путает, и он несет отсебятину.

Она залпом выпила коктейль и расхохоталась:

- Да-да, я обязательно стану великой актрисой! - крутанулась на концертном стульчике, и сцена обволокла ее скользким, смазанным полукругом. - Если, конечно, меня не доконают секс и алкоголь. Если не ошибаюсь, именно так представляла себе будущее Салли.

- Салли? - переспросил Макс. - Кто это?

- Да так... Одна моя подружка. У нее есть еще одно имя.

- Еще одно?

- Да. Салли ее звали очень давно. Лет тридцать пять назад. А теперь ее зовут Лайза. Она недавно приезжала в наш город, и Лужков целовал ей ручку.

Они посидели в пустом ресторане еще с полчаса. Макс подвез ее до дома. Напоследок она спросила, каких кровей у него имя. Значит все-таки древнеримских, значит, все- таки Максимилиан.

Господи, боже мой, вдруг подумала она, я когда-то знала человека с таким причудливым именем.

- Да, он сидел в зале и смотрел на сцену...

- И что в этом удивительного? - нахмурился Макс.

- Ничего.

В самом деле ничего нет удивительного в том, что в зале сидят люди и глядят на сцену. Не в этом суть...

- А в чем?

- В том, что на сцене будто бы стояла я.