Панина она застала лежащим в кровати поверх одеяла и листающим «покет». Оказывается, сообщил он, мы оба теперь при деле, эту книжечку ему вручил на вчерашней вечерушке какой-то издатель, рекомендовав ее как высокохудожественную и крайне актуальную в тематическом плане.

- Знаешь, что это за высокохудожественная книга? - спросил он, переваливаясь на бок и дотягиваясь до банки пива, стоящей на полу.

Ее это совершенно не занимало, однако - что-то случилось - и она живо заинтересовалась:

- Нет... Расскажи.

- Порнография. Про какую-то бабу с дурацким именем Клео.

- С каким? - поперхнулась она.

- Клео...

Они тупо уставились друг на друга. Что-то было между нами, что-то проскочило похожее на электрический разряд - улетело, потухло, впиталось в пол.

- Давай спать, - он глотнул пива, улегся на спину, полежал, глядя в потолок, вдруг резко поднялся, сел, скрестив ноги по-турецки. - Я тут звонил Бугелю...

- Как он там, жив?

Жив, хотя и с трудом, доложил Панин. Испытывает муки совести. С утра после вечерушки в «Ударнике» он проснулся в обществе какой-то ему совершенно незнакомой лыжницы, огромной, с зычным голосом и волосатыми ногами - не девушка, а само очарование - и теперь Бугель крайне озабочен состоянием здоровья, своего здоровья, как бы ему сквозняком триппер не надуло.

- Бедняга, - посочувствовала она. - У него есть под рукой марганцовка?

- Какая там марганцовка, - вздохнул Панин, - он на работе, верстает свой журнальчик... Он работает в каком- то столичном журнальчике, и ему надо сегодня сдавать верстку.

Вот несчастный-то, подумала она, хорошо же нам с Паниным, хочешь - по кабакам ходишь, хочешь - на диване лежишь, потягивая пиво и наслаждаешься высокохудожественным описанием половых подвигов женщины со странным именем Клео, а он, невольник, тянет служебную лямку.

- Тянет, - согласился Панин. - Я попросил у него кое- что узнать.

- Что именно?

А то: он связался со своими ребятами из отдела светской хроники, эти ребята знают абсолютно все, кто из светской обоймы где был, в каком кабаке пил, в каком ночном клубе кадрил девушек и так далее; у них есть информация на этот счет и все персоналии, конечно, тоже; так вот, эти ребята обшарили все закоулки в своих компьютерах, однако ничего не нашли.

- А что они, собственно, искали?

Панин закурил, сделал пару глубоких затяжек.

- Ресторан Китлинского... Такого просто нет в нашем городе.

- А в каком же городе он есть?

Панин пока не знает, но предполагает, что в каком-то городе он обязательно есть... Да-да, в каком-то нездешнем, другом городе, где женщина вдруг требует икру, аж три порции, хотя испытывает к этому деликатесу те же чувства, что и славный таможенник Верещагин, гуляющий под белым солнцем пустыни... Официант исполнил ее пожелание, однако к этой икре она не притронулась и, вообще, старалась на нее не смотреть.

- Знаешь, Панин, мне все это очень не нравится.

- Мне тоже.

Он рассказал про визиты на крышу и в подвал.

Говорил он монотонно и совершенно бесстрастно - должно быть, именно эта прохладная его интонация сообщала смыслу рассказа зловещий привкус. Чем дальше, тем больше, она чувствовала, как к горлу покатывает рвотный комок.

Панин уловил ее состояние и молча налил ей большую рюмку дешевого бренди. Она выпила залпом. Стало полегче.

- Мистика... - она не узнала свой голос.

Он с деловым видом откашлялся в кулак:

- Нет. У меня есть ощущение, что кто-то играет с нами в странные игры... Ладно, иди ложись. Будем смотреть сны и зеленеть среди весны... - он опять закашлялся. - Кажется, еще не время зеленеть. Похоже, я простыл там, на крыше.