Похоже, этот молодой человек с меловым лицом остается последней возможностью хоть как-то прояснить ситуацию, здраво рассудил Панин, направляясь во внутренний двор семиэтажного кирпичного дома. Он остановился перед железной дверью, отгороженной от тротуара бетонной стеной.

Стена была обильно украшена тем особым видом уличной клинописи, какая в большом почете у подрастающего поколения, выучившегося грамоте исключительно ради того, чтобы изливать свои возвышенные чувства на заборах, стенах подъездов и лифтов с обуглившимися пластиковыми кнопками в приборной доске.

- А почему бы и нет? - подумал он вслух.

В самом деле, эти наскальные тексты зачастую выглядят тоньше, умнее, искреннее текстов книжных, особенно тех, что относятся к посткоммунистической эпохе. А что касается мастеров устного литературно-эстрадного жанра, то наших господ пародистов и сатириков давно пора серьезно лечить: их напичканные идиотскими ужимками эстрадные шоу любой имеющий совесть и профессионально ответственный психолог сходу может диагностировать как кристально чистое, без посторонних примесей, проявление кретинизма.

- И что пишут новенького? - спросил он, резко дернув книзу рабочую часть замка; дужка вышла из паза, значит, этот амбарный агрегат вывешен у входа в «опасную зону» для проформы.

Одна из надписей гласила: «Вот fuck, весной в армию идти, в Чечню ведь, fuck, пошлют, прощайте, мужики, вот ведь fuck!»

- Очень трогательно! - он огляделся в поисках подходящего инструмента, к которому можно было бы приравнять перо.

Штыка поблизости не оказалось, зато нашелся большой ржавый гвоздь.

Обмакнув острое жало в лужу, он приступил к творческому акту, поглядывая направо, где у дальнего подъезда происходил немой диалог между грузной и обшарпанной старой «Волгой» и ее владельцем, лысым приземистым человеком в рабочем комбинезоне, задумчиво поглаживающим грязной ладонью слегка скошенный затылок, зализанный остатками рыжей шевелюры; что-то в его облике - сутулые плечи, короткие ноги, немыслимо длинные руки - было от нашего пращура, обезьяны.

Под сообщением допризывника Панин начертал заветное:

FUCK YOUR SELF!

Интересно, каков будет ответ. Скорее всего такой: «Какая, fuck, разница, где загнуться - весной в Чечне или летом здесь, fuck your self, - съел?»

Держась за стену, он спускался вниз по скользким от влаги ступеням. Под ногой что-то жалобно хрустнуло - пивная банка, догадался Панин и уперся вытянутой рукой во что-то твердое. Стена. Лестница здесь круто сворачивала вправо.

Спустившись на три ступеньки, он миновал дверной проем и вступил во владение детей подземелья.

Здесь было посветлее, от узкого подвального окошка сочился серый свет, и в нем блуждала пыль - значит, кто- то здесь был и был сравнительно недавно.

В полосе света располагались колченогий стол, притащенный сюда скорее всего с помойки, пара такого же сорта стульев с ободранными дерматиновыми спинками; на столе объедки, оплывшая свеча, под столом пустые бутылки, стреляные гильзы пивных банок, груды окурков, пустые пачки «Беломора».

Панин зажег свечу, поднял ее повыше - от прикосновения света стены ожили, задвигались, в них проступили неряшливо намалеванные черной краской надписи, в основном на английском языке, представляющие визитные карточки каких-то рок-групп, а также некие кабаллические символы, нормальному человеку ни о чем не говорящие.

- Нормальный каменный век, - сказал он, оглядевшись. - Пещера, наскальная живопись, все как положено. Где-то тут должно быть кострище, очаг, устланный костями ископаемых животных, - он медленно двинулся в глубину подвала.

Не пройдя и пяти шагов, он уперся в стену, вернее сказать, увидел ее, однако впечатление, будто на что-то натолкнулся, было.

Да, он наткнулся - на взгляд - и непроизвольно отступил на полшага.

Остановившийся, не оживленный движением, взгляд девочки, скорчившейся в углу, не оставлял никаких сомнений на предмет того, что за жертвоприношение в этой пещере было совершено, а все примечания на полях этого слишком красноречивого текста - дрожь на полуживых бескровных губах, перепачканные кровью ноги - ничего существенного к его смыслу не прибавляли.

Он отвернулся и тупо смотрел на ящик, наполовину заряженный пустой посудой из-под пива. Снял куртку, бросил девочке:

- Накинь...

Потом он отвел ее к столу, усадил на стул.

- Где твоя одежда?

- Од-д-д-д... - она мучительно боролась с неподатливым «дэ», наконец, сумела его приручить. - Одежда? - кивком указала в дальний и темный, нами еще не исследованный угол подвала. - Там где-то. Он отобрал.

- Кто - он?

- Он... - она зябко поежилась.

На вид ей лет двенадцать от силы, она похожа на серую мышь, загнанную в угол и смиренно дожидающуюся, пока удар кошачьей лапы не сломает ей хребет, положа конец этим играм, в которых по городским правилам одному суждено вечно убегать, а другому - догонять и загонять в угол, откуда нет выхода.

Прихватив свечку, он двинулся в том направлении, куда указывал детский подбородок, различил большой платяной шкаф, грузный и тяжелый - от такой монументальной мебели в полу остаются вмятины, когда их разбирают на части, чтобы снести на помойку.

Шкаф был заперт на висячий замок, в отличие от входного этот был помельче и пожиже. Сковырнуть его обломком трубы, подвернувшейся под руку на полу, труда не составляло. Скомканная одежда валялась на одной из полок.

Все хорошо, но там было два комплекта одежды.

- Это Павлика, - подала голос девочка.

Панин взвесил в руке трубу - хороший инструмент, вполне годится для общения с Павликом; в том, что он вряд ли пойдет на мирные переговоры, он почти не сомневался: ему случалось видеть, как дерутся эти придурки, они ничего не боятся и готовы с первобытным беспамятством лезть с голыми руками на танк.

- Вы что? - в ее голосе звучал первобытный страх.

- Ничего особенного. Просто хочу стукнуть Павлика трубой по башке. Наверняка его башка расколется, как кокосовый орех. И можно будет полюбопытствовать, есть ли внутри мозги или нет. Скорее всего нет, но попробовать стоит... Павлик! - ласково позвал он. - Выходи.

- Не надо! - неожиданно звонко выкрикнула девочка и заплакала. - Он не виноват.

Естественно, не виноват: просто притащил в этот парашный подвал ребенка, лишил ее невинности, потом выкурил папироску, наблюдая, как она корчится на полу.

Из темного угла донесся шорох, потом послышалось сопение - будто кто-то там ворочался в полусне.

- Павлик! - громко провозгласил Панин. - Выходи. Мы живем в свободной стране, поэтому у тебя есть право выбора. Либо просто получить по морде. Либо я приготовлю из твоего полового органа яичницу, а еще лучше омлет. И третий вариант: я засуну тебе вот эту трубу в задницу, - он помедлил и тихо добавил: - И все это будет справедливо, потому что в нашем городе все еще действует древний и мудрый библейский закон: око за око.

Посвящая невидимого Павлика в свои планы, он следил за девочкой; чисто по-детски она кулачком выдавливала слезы из глаз, потом приподняла влажное лицо и - беззвучно, одними губами - произнесла нечто такое, отчего голова у него пошла кругом.

Он опустился перед ней на корточки.

- Повтори. Что ты сказала? Повтори.

Павлик мой брат, покорно повторила она невыносимо спокойным тоном, да, брат, старший, ему четырнадцать лет, Павлик ни в чем не виноват, это ОН их заставил, завел их сюда, отобрал одежду, несколько раз ударил Павлика по лицу, потом вынул нож и заставил - вот здесь, прямо на полу... Асам, пока они это делали, сидел, забросив ноги на стол, курил папиросу и смеялся.

- Твою ма-а-а-ать... - сдавленно протянул Панин. - А как вы сюда попали?

Они шли к метро, там в одной из палаток продаются картриджи для игровых приставок, они с Павликом давно копили деньги, чтобы купить себе «Индиану Джонс».

- Что купить? Спилберг? Ты ничего не путаешь?

- Да нет же, не кино. Картридж... С игрой.

До палатки они так и не добрались, их перехватил в арке, неподалеку от бывшего пункта приема стеклотары, этот парень в черной джинсовой куртке, сказал, всего-то, Индиана Джонс, у него такой картридж есть, и он может отдать его за полцены, можно прямо сейчас пойти и забрать; и привел их в этот подвал; потом, когда Павлик отполз в угол, он сказал, что пойдет сходит за выпивкой и за друзьями, это, сказал, лучше, чем кино на кассете, и он хочет прокрутить сцену еще разок, и сам в ней, вместе с товарищами поучаствовать. Отобрал деньги и ушел. Обещал скоро вернуться.

Панин взял свечку, двинулся в темноту. Мальчишку он нашел в маленькой нише под толстой трубой теплоцентрали. Тот сидел на корточках, вцепившись в светлые и курчавые, как у маленького Владимира Ильича на детской фотографии, волосы и тихо подвывал.

Мальчик вздрогнул, поднял лицо.

- Тот придурок знал, что это твоя сестра?

Мальчик кивнул и беззвучно заплакал. В этот момент наверху заскрипела дверь. Скорее всего дитя подземелья отхлебнуло по дороге и потому не обратило внимание на то, что замок висит не на месте, а болтается на дверной ручке.

Панин задул свечку, приказал компании сидеть тихо, прошел к входу в подвальную комнату, прижался к стене.

Судя по всему, дружков этот сукин сын не встретил и решил возобновить свои игры в одиночестве. Он медленно спускался по лестнице, мурлыча себе под нос какую-то простенькую, как дважды-два, мелодию. Остановился у подвальной стены, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. В левой руке он держал большой пластиковый белый пакет с выпивкой.

- Спокойно. Руки... - Панин ткнул трубу ему под лопатку, взял пакет, аккуратно поставил на пол.

Житель подземелья стоял смирно, подняв руки. Придурок, мог бы и догадаться, что настоящий ствол не может быть настолько велик в сечении, - если это, конечно, не гранатомет.

Свободной рукой Панин схватил его за волосы, резко рванул назад - он аж взвыл - и с размаху промокнул его рожей бетонную стену.

Молодой человек завалился на бок, потом встал на четвереньки, поднял лицо и стал похож на легко раненого зверя.

У него были разбиты бровь и губы, из носа шла кровь, впрочем, судя по внешним признакам нос пострадал не сильно, могло быть и хуже.

Панин взял его за воротник куртки, рывком поднял на ноги, прислонил к стене и поразился стойкости своей мышечной памяти: точно так же он держал за ворот куртки мальчишку с бутафорским лицом...

Да-да, ощущение в ладони совершенно то же.

- Крепкая какая у тебя башка! Это хорошо. По моим подсчетам наша страна в скором времени откроет большую военную компанию на юге, и нам опять придется штурмовать Измаил. Надо бы отправить тебя в действующую армию - в качестве стенобитного орудия.

Наверное, у него в самом деле башка чугунная - он быстро приходил в себя и становился опасен: подранок куда страшнее нормального зверя, это давно известно.

На всякий случай Панин ударил его ногой в пах - он взвыл, согнулся, но сохранил равновесие, не упал.

Вывернув лицо, он снизу вверх послал противнику косой хищный взгляд, разогретый каким-то сатанинским оптимизмом, и попытался вылепить на разбитых губах улыбку.

Поразительно, но это ему удалось. Впечатление эта окровавленная, пронизанная болью, улыбка производила сильное. Он смачно сплюнул и тихо, но с предельной уверенностью в какой-то своей сокровенной правде произнес:

- Ты, парень, - труп.

Панин закурил, собираясь с мыслями.

Он не столько подбирал в уме какие-то теплые, задушевные слова в ответ, сколько пытался нащупать контекст этого приятного диалога, обозначенный репликой, в которой угадывалась откровенная вторичность.

И нащупал:

- Are you o’key?

Молодой человек оставил вопрос без внимания.

- Садись, двойка, - тоном учителя провозгласил Панин. - Завтра придешь в школу с родителями. Согласно контексту ты должен был бы ответить либо «Shit!» либо «Bitch!», - он поднял металлической трубой его подбородок. - Ты чего, мужик, роль не выучил? Я тебя уволю к чертовой матери!

Он хрипло, отплевываясь кровью, рассмеялся и, собравшись с силами, выстрелил:

- Fuck you!

- Вот это другое дело!

Молодец, талантливый парень, его прямо сейчас можно на съемочную площадку: наверняка он владеет словарным запасом, необходимым для участия в современном кино. Это «Fuck!!!» он исполнил просто блестяще: смысл в том, чтобы в несколько растянутом «f-f-f-f» накопить сгусток эмоциональной энергии, которая, взрываясь, выстреливает слово, летящее со скоростью пули.

Эта реплика - «Ты парень - труп!» - определенно отпечаталась на его подкорке благодаря какому-нибудь видеофильму. Пресловутая Элка с ее словарным запасом выглядела бы Байроном - поставь ее в один ряд с персонажами современного кино, которым вполне достаточно пяти-шести языковых форм, чтобы донести до зрителя всю гамму чувств и эмоций. Так, предположим, весь ужас предсмертно вздрогнувших Помпей, все испуганные ночные вскрики, стоны, мольбы, перекошенные кошмарным предчувствием лица, разрываемые немым воплем рты вполне укладываются в хрестоматийную фразу

WE HAVE A PROBLEM!

Гамлет с его вселенской скорбью и сомнениями уложится в коротком и емком

I'M SORRY!,

причем полезной жилплощади ему там настолько с избытком хватит, что, в принципе, принц мог бы и потесниться, впустив под свою крышу еще какую-нибудь безразмерную душу.

FUCK!

- это вообще гениальная конструкция, настолько синтетичная, что позволяет передать абсолютно все душевные порывы, отмеченные мало-мальски явным промельком эмоциональной энергии.

Весь сарказм, скопленный человечеством на протяжении тысячелетий, вольется в замечание:

I GUESSED YOU HAVE BIG BALLS, BUT YOU DON'T!

А все любовные коллизии, начиная с «Тристана и Изольды» и заканчивая «Мостами округа Мэдисон» исчерпываются страстным призывом:

FUCK ME!

Вот, собственно, и все, что необходимо знать, чтобы ориентироваться в проблемах современной культуры этого города.

- Павлик, - позвал Панин мальчишку. Тот подошел. - Давай. Дай ему. Лучше ногой. Бей в пах. Со всей силы.

В лице мальчика проступило сначала выражение сомнения, потом испуга, потом растерянности; он покачал головой.

- Тогда пусть сестра.

Она молча покачала головой.

- Напрасно, - сказал Панин, расслабившись и только по движению Пашиного рта, распахивающегося в знак предупреждения, догадался, что подранок пришел в себя окончательно.

Успел он вовремя. То есть успел развернуться и двинуть вперед согнутую в колене ногу.

Молодой человек, согнувшись, пер на него, намереваясь протаранить своей стенобитной башкой, но ему немного, совсем чуть-чуть, не повезло: удар коленом пришелся прямо в лоб.

Высоко вскинув руки в безуспешной попытке ухватиться за воздух, он начал заваливаться на спину и, завиваясь винтом, осел на пол.

Панин обыскал карманы. Во внутреннем кармане куртки нашел пачку банкнот.

- Сколько у вас было с собой?

У них было тридцать пять тысяч, как раз на картридж.

Панин отсчитал положенную сумму, сунул деньги в карман Павлика, тот никак не отреагировал на этот жест.

У лестницы стоял пластиковый пакет. В нем обнаружилось несколько бутылок отличного пива «Gosser» и увесистая фляга «Balantine».

- Так, - заметил Панин, произведя инвентаризацию напитков. - Товар оприходован и передан законному владельцу. То есть мне. Деньги тоже придется экспроприировать. Наверняка они награбленные.

Он подтащил подранка к столу и прислонил к шаткой ножке.

Тот открыл глаза и тупо уставился в пространство.

- Здорово ты меня, - кроваво усмехнулся он. - Классно...

Девочка испустила тяжкий вздох; похоже, она с искренним недоумением взирала за неожиданным развитием этих отношений в духе истинного приятельства...

- Видишь ли, - объяснил Панин ситуацию, - наш современный соплеменник начинает видеть в тебе собрата, и питать к тебе некое подобие теплых чувств исключительно в одном случае... Если ему от души заехать по яйцам.

Мысль выражена грубо, но емко, подумал Панин. Начни я этой сволочи что-нибудь душеспасительное проповедовать, он моментально почувствовал бы во мне диссидента, еретика, врага. А ересь во все века положено было искоренять на плахах, ломать на дыбах и испепелять на кострах. Согласно городским обычаям нет на свете большей глупости, чем в порядке знакомства напоминать собеседнику про десять заповедей.

- Правильно я излагаю? - спросил он подранка.

Тот усмехнулся:

- Ага.

Панин помог ему усесться на стул, толкнул в его сторону пачку сигарет, дал прикурить. Тот сделал пару глубоких затяжек, достал из кармана платок (немыслимое дело) стер кровь с лица, что, однако, шарма ему не прибавило: в этой плоской асимметричной роже, в самой ее грубой, не терпящей нюансов архитектонике не угадывалось и тени того комсомольского задора, на который вождь мирового пролетариата собирался опираться, призывая молодое поколение овладевать всей суммой знаний, накопленных человечеством.

- И часто вы тут так развлекаетесь?

Да нет, не то что бы каждый день, а просто когда шлея под хвост попадет, иногда по кайфу бывает затащить сюда малолеток и заставить их трахаться - все веселей, чем по видику.

- Вживую - оно круче.

- Как-как?

- Что как? Вживую... По натуре то есть.

- И что, до сих пор так на вас никто не наехал? Менты... Родители этих пацанов.

Он поперхнулся дымом, хрипло расхохотался: ты чего, мужик, на пень что ли наехал?

Наехал, наехал, слегка забывшись, согласился Панин. «Хозяин - волк, закон - тайга!», никакой милиции или другой законоутверждающей силы наш правопорядок не предусматривает, а что касается родителей, то в случае чего дети подземелья устроят этим несчастным малолеткам такую веселую жизнь, что им останется либо сидеть взаперти и не показывать на улицу нос, либо переезжать в другой район, где, впрочем, конечно же, наличествует своя тайга и свой волк, и ни черта с этим невозможно поделать, ни черта.

Панин присмотрелся к подземному жителю. Что-то в его облике было неуловимо знакомо...

- Что за черт? - спросил себя Панин.

Ну да - куртка! Очень качественная джинсовая куртка. Похоже, этот жесткий воротник, в который был ввинчен значок, изображающий «веселого Роджера», он уже держал в кулаке.

- Твоя?

- Моя.

- Врать нехорошо. Настоящие пионеры так не поступают.

Житель подземелья усмехнулся и смачно сплюнул.

- Хрен с тобой... Взял тут у одного пацана. Поносить. Клоуна это куртка.

- Клоуна? Какого клоуна?

- Кликуха у него такая. Он не из нашей тусовки. Он вообще какой-то... Ни к одной тусовке не причаливает.

- Сам по себе?

- Да вроде того.

Панин взял его за подбородок.

- А почему Клоун?

- А ты на рожу его посмотри...

Пожалуй. Было в лице этого мальчишки в кепке что-то от скорбного Пьеро.

- Значит, взял поносить... И он тебе так сразу и дал.

- Ну.

- Ты меня не убедил, - с этими словами Панин ударил его по скуле, легонько, для острастки.

- Ладно... - парень отплюнулся кровью. - Его тут на ночь глядя отметелил кто-то.

- Где? Кто?

Оказывается, они на днях шли через сквер, подкатил синий джип, оттуда вылезли два амбала в кожаных куртках и молча принялись Клоуна молотить. Сорвали куртку, выкинули в кусты. Потом Клоуна запихнули в тачку и смотались.

- Тебе тоже досталось?

На лицо подземного жителя наплыло выражение, отдаленно напоминающее недоумение: нет, его пальцем не тронули.

Пора было отсюда убираться. Панин сказал ребятишкам, чтобы шли наверх - на свет, на воздух.

- Через минуту я к вам присоединюсь. Нам нужно дружески попрощаться с молодым человеком.

Однако уйти так просто он не мог - поворачиваться спиной к подранку нельзя ни при каких обстоятельствах.

Панин развел руки в стороны - увы и ах! - и молодой человек неверно истолковал этот жест. Рука его легла на горлышко бутылки, торчащей из ящика. Он купился на уловку, расслабился, он посчитал, что Панин вот так запросто подставит затылок под удар.

Как удачно получилось, сказал себе Панин, что из-за слякоти все последнее время приходится носить прочные кожаные треккинговые ботинки, предназначенные для странствий по каменистым горным тропам.

Будь обувь похлипче, он наверняка травмировал бы стопу. С полуразворота он ударил дитя подземелья между ног. Похоже, он вложил в этот удар не только отпущенный ему природой потенциал мышечной энергии, но и собственные представления о добре и зле.

С коротким изумленным вскриком молодой человек рухнул на пол, как мешок с песком. Забрав пластиковый пакет с напитками, Панин и двинулся на воздух.