По детским снам она помнила этот кинотеатр, просторный, разинувший огромную, во весь фронтон, афишную пасть, и эту неимоверной тяжести дверь помнила, и волшебное кассовое окошко («Да-да, за двадцать копеек, на первые ряды, пожалуйста!»), и точно наяву видела в руке грязно-голубой билетик, а в нем - торопливый росчерк красного карандаша кассирши, как бы вопиющий - «Знай свое место!» Все так знакомо: этот просторный прохладный холл, ленты картин по стенам, негритянская, восхитительно сладкая кожица эскимо за одиннадцать копеек, приторный грушевый лимонад, обширный полукруг эстрады, усталая походка оркестрантов с меловыми и гладкими, отчужденными лицами, хрупкость их пюпитров и объемное, плотное дыхание первого такта - как внезапный толчок ветра в лицо. Со вторым, а то и с третьим тактом на сцену выплывает женщина в долгом, зализывающим пол, сером платье с серебряной искрой, монументальная, как колонна: приподнятая глыба груди, бедра баобаба, широкое качественное лицо, бровь аспидно черна и напряженно согнута, рот - ал, каштановый вихрь прически и геометрически безупречная округлость рта, она поет, и непонятно, как столь тонкий и прозрачный - точно леска - голос может жить в ее необъятном теле.

- Те же, плюс Панин, плюс Панинская девушка.

Другой голос, из других миров, из теперешних. Доносится он из глубин холла, где прямо на эстрадном пятачке сидят два занятных персонажа в пуховках, один тощ и высок, другой тощ и сутул, оба слегка подшофе - стало быть приятели Панинские.

- Тощего зовут Бугель, а горбатого Васька Казаринов, - отрекомендовал он друзей. - Очаровательные люди. Невероятной душевной красоты.

- А почему Бугель?

- Да у него фамилия такая, Бугельский. Когда крепко выпьет, он начинает уверять, что именно его дедушка изобрел бугельный подъемник.

Люди невероятной душевной красоты болтали ногами и пили что-то из белых пластиковых стаканчиков, наверняка не березовый сок.

Она присела рядом, огляделась.

Помнившийся сумрачным и прохладным холл теперь полыхал, здесь было слишком много света на метр квадратный, оттого наверное и жарко. Вдоль стен - ослепительный ряд тесных выставочных кабинок, до отказа забитых горнолыжным барахлом всех цветов и оттенков.

То тут, то там слышится французская речь - как выяснилось, вечерушку устраивают французы, то ли туристические магнаты, то ли производители оборудования. Вдоль стеллажей с оборудованием слоняется человек сорок, а между ними курсирует какая-то съемочная группа, телевизионщики скорее всего.

Узнав про французскую подкладку раута, Панин откровенно загрустил.

- Больших жмотов, чем французы, я в жизни не встречал, - заметил он, косясь на пару бутылок, опорожненных Бугелем и Васей в обществе двух девушек (одна - совершенная на вид восьмиклассница, другая, чувствуется, - опытный боец лыжного фронта). - Так они тебя и напоят, ага, жди... А без смазки лыжи это не лыжи вовсе, а онанизм.

- Это верно, - согласился Бугель. - Горные лыжи есть комплекс мероприятий, - он протянул Панину стакан. - Давай, попробуй эту трассу, разомнись. Похоже там, внизу, нас ожидает скоростной спуск.

Внизу - это в буфете, догадалась она. Панин рассматривал одну из девушек раздевающим взглядом, особенно ее аппетитную, туго обтянутую кожаной юбкой попку.

- Нет, ребята, - сказала Муся, - вы совершенно безнадежны. Я догадываюсь, о каком комплексе мероприятий идет речь.

Наверняка мироощущение этих невероятной душевной красоты людей покоится все на тех же трех китах: а) немного покататься, б) выпить, в) кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Пункт «А» к исполнению, в принципе, не обязателен.

- Ну пошли что ли скатимся, - предложил Панин, увлекая приятелей в сторону буфетного подвала с целью осуществить пункт «Б», а заодно подбить клинья под пункт «В».

Публика слонялась по холлу и откровенно тосковала в ожидании: ну когда же закончится эта унылая церемония и всех пригласят к столу. Всем было жарко, все потели, тосковали, время от времени вступая в натужные и необязательные беседы; киношники снимали какое-то интервью.

Она оторвалась от разглядывания публики и встретилась взглядом с бездонным зрачком объектива: парень с камерой медленно двигался на нее.

Одно очень содержательное интервью я уже давала на днях в секс-шопе, могу дать еще одно, решила она.

- Здесь очень мило, - сообщила в объектив, кокетливо поводя головой. - И знаете почему? Потому что всего до жопы. Просто глаза разбегаются. Ладно, некогда мне тут с тобой... Пора идти в подвал и заниматься горнолыжным спортом.

Плоский блин буфетного зала жил своей напряженной жизнью.

Белые столы по центру, сдержанно, но далеко не скаредно сервированные, в барах бутылок всех форм и оттенков - не счесть алмазов в каменных пещерах. Небольшая группка людей в официальных костюмах перед микрофоном, мсье в красном галстуке что-то заунывно лопочет по- французски, тщетно пытаясь донести до публики какие- то буржуазные истины, ему деликатно внимает жиденькое общество числом человек в двадцать, остальные горнолыжники вдохновенно осуществляют пункт «Б» своего кодекса, плавно переходя к пункту «В», если судить по Васе, который за столиком в дальнем углу уже благополучно дорвался до коленки восьмиклассницы: его ладонь пока отдыхает на этом перевалочном пункте, но скоро стартует в дальнейший путь - все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц. Остальное воинство слоняется от стола к столу со стаканами.

Она подсела к Васе. Здесь было относительно тихо, сумрачно и в некотором роде даже интимно; девочка (что верно то верно: не боец, и с лыжным обществом сталкивается скорее всего впервые) совершенно остекленела, тупо смотрела на руку, массирующую ей коленку, и с картонной улыбкой внимала вкрадчивому голосу невероятной душевной красоты человека, который нес ахинею про то, что вымысел не есть обман, а замысел - еще не точка.

- Дайте долакать роман до последнего глоточка, - вошла она в эту их изящную беседу.

- Вот именно! - живо откликнулся Вася, протягивая ей стаканчик с водкой. - Это пролог. Пробивайся, как в туман, от пролога к эпилогу.

Она сказала, что эпилог ей известен наперед.

- Прологи бывают разные, а эпилог - всегда один и тот же.

Кто-то осторожно коснулся ее плеча. Она обернулась. Макс.

И все при нем - улыбка, смягченная полоской соломенных усов, идеальная линия пиджака и наверное сигареты «Sobraniye» в кармане - тоже.