Они заехали за Венькой, но тот грустно сообщил, что составить им компанию не сможет: срочная встреча, вот только-только позвонили, минут за пять до их прихода. Жаль, очень жаль...

Он предложил выпить кофе.

Панин поморщился: чтобы настроиться на предстоящее культурное мероприятие, необходимы напитки посерьезней. Веня задумчиво погладил бороду: если серьезно, то у него есть водка.

Пить ей совершенно не хотелось.

- Ничего не поделаешь, - заметил Панин, наливая из графина с узким горлышком маленькую, на птичий глоток, рюмку. - Алкоголь в самой природе нашего искусства, без него невозможно нормальное восприятие художественного образа. Однажды мы с приятелем, еще когда в университете учились, пошли в театр имени Гоголя...

- Понятно, - преодолевая себя, она выпила; водка вкусная, наверное, кубанская, сладенькая. - И в котором акте вас настиг катарсис?

Этого Панин не помнил, зато сохранил в памяти множество деталей, например, что в зале был полный аншлаг, человек, наверное, тридцать. Десять из них они вскоре после начала спектакля встретили в туалете и ошибочно предположили, что производственная тема в советской драматургии (давали что-то такое, производственно-проблемное, о смертельной борьбе хорошего с отличным) действует на просвещенную публику, как мочегонное средство. На самом деле граждане спустились в туалет прополоскать горло - открыто лакать водку в храме Мельпомены в те времена было почему-то не принято. Проведя полтора акта в приятных беседах на фоне писсуаров, они взялись проводить какого-то завзятого театрала до его законного места в партере, но тот оказался настолько переполненным впечатлениями, что впотьмах рухнул с лестницы и покатился вниз, полыхая неразборчивым матом, чем очень позабавил как публику, так и актеров, представлявших в тот момент какую-то душераздирающую сцену конфликта на заводском партбюро.

- Так мы теперь в театр путь держим? - поинтересовалась она.

Не совсем, пояснил Панин, это нечто среднее между театром зверей, опиекурильней, рингом для кетча и психлечебницей - словом, обычный молодежный сейшн-клаб.

Сославшись на то, что пробраться на такого рода представления намного сложнее, чем на концерт Монсеррат Кабалье в Большом, он удалился на кухню: звонить, поднимать старые связи, договариваться.

Через полчаса они тронулись.

Муся вздремнула. Проснулась от мерной качки: они медленно пробирались вперед какой-то темной улицей по трамвайным путям, свернули в переулок, приткнулись в торце серого то ли кирпичного, то ли блочного дома. Шел дождь, а может быть и снег - так или иначе, но ни малейшего желания выбираться из машины она не испытывала.

- Не хочешь, так не пойдем... - он уловил ее минорные настроения. - У тебя, кстати, нет с собой ваты?

- Что? - сонно переспросила она. - Вообще-то я пользуюсь тампонами «О.В.»

- Давай их сюда! - оживился Панин. - Беруши из них можно смастерить?

Предисловие к этой музыке она уловила сразу, едва выбравшись из машины: в конце улицы шевелился, мелко пузырясь, отчетливый гул, казалось, он вырастал откуда-то из-под земли, в нем чувствовалось дыхание толпы.

Толпа колыхалась, накатывая волной на аккуратное здание, похожее то ли на старый кинотеатр, то ли на Дом культуры. Панин оставил ее на безопасном расстоянии на противоположной стороне улицы, у телефонной будки, израненной, с выбитыми стеклами и (естественно) экзекутированным аппаратом. Из будки сочился несмываемый даже вечерней свежестью запах общественного туалета.

Панин отважно вклинился в черную массу - по-видимому живописная раскраска его лица внушала публике уважение, так что довольно скоро он вывалился из толпы наружу, бесцеремонно расталкивая людей, и призывно помахал рукой.

Они пробрались в тылы здания, где крутая лесенка вела к двери с надписью «Служебный вход». Этот потаенный лаз тоже находился в осаде: человек двадцать девчушек толпились у лесенки. С криком «Дорогу, дорогу, администрация!» Панин ринулся на штурм, увлекая Мусю за собой.

Едва они протиснулись наверх, Панин кулаком исполнил на двери партию художественного стука, ритмически замысловатую, дверь в ответ на условный сигнал приоткрылась ровно на столько - в пространстве и во времени - чтобы два человека смогли протиснуться внутрь, и тут же встала на место, отбив яростную атаку сплотившегося в едином порыве женского батальона.

- Есть контакт! - тяжело выдохнул он. - Спасибо, Майк.

Этот благодетель осел в ее памяти россыпью фрагментов: обшарпанный ворот джинсовой куртки, струя жидких волос на плече, острая скула, темный провал вместо щеки и крохотная лужица желтого света на донышке круглых очков а ля Леннон.

- Когда-то он был неплохим музыкантом, - пояснил Панин. - Но сильно пил и съехал под откос.

Преодолев два пролета, они оказались на узкой площадке перед дверью, украшенной табличками «Пожарный выход» и «Место для курения»; «место», судя по всему, использовалось даже не на сто процентов, а на все сто пятьдесят: на лестнице стоял плотный табачный дух, въевшийся в поры крашеных стальной краской стен.

- То ли еще будет, - предрек Панин, заметив, что она брезгливо потягивала носом. - Через полчаса здесь будет дым стоять, как на пожаре, - он толкнул дверь, выводящую в цивилизованное пространство холла, слегка притененного, где, кстати, тоже витал застарелый табачный запах.

По холлу лениво слонялось несколько девчушек в возрасте от шестнадцати и старше.

- Особы, приближенные ко двору? - Что-то вроде того, - он вставил в рот сигарету, не обращая внимания на то, что находится не в курилке, а в общественном месте. - Нравы тут свободные, - протянул ей пачку. - Сейчас придет народ и дружно начнет поправлять здоровье, - он поставил сигарету свечкой, повертел ее в пальцах, завивая дымок спиралью. - Поправляться водкой, а закуривать табачок с таким сладковатым привкусом... Что касается особ, приближенных ко двору, то это особый класс земноводных. Видишь, у них хвостов нет? Это бесхвостое земноводное, а попросту - жаба.

- Как?

Так называют ветреных спутниц популярных музыкантов, пояснил Панин, это перелетные земноводные, они странствуют клином вслед за рок-группами.

- Занятные существа, - раздумчиво протянул он, рассматривая перелетную особь в черной кожаной юбке, туго обтягивающей живописные чресла; не спеша, с чувством собственного достоинства, жаба пересекала холл, походка ее была тяжела (слишком короткие и полные ноги) и в то же время неустойчива (слишком высокие каблуки). - Все, как на подбор, пучеглазы, бородавчаты и квакают. Но основное их достоинство в том, что они шевелятся.

- Выдающийся талант,- согласилась она. - Божья искра: уметь шевелиться.

- Напрасно иронизируешь. Умение шевелиться в нужный момент и в нужном месте дорогого стоит.

- Вот как?

- Вот так. Единственное, на что реагирует всякий истинный музыкант в состоянии глубокого алкогольного опьянения, это не пол или кондиции фигуры, цвет глаз или прическа, плавность слога или улыбка, а именно шевеление. Заметив подле себя одушевленное шевелящееся существо, он немедленно высказывает желание его употребить, потому что с молоком матери впитал возвышенное представление о прекрасной половине человечества.

- И какое?

- ... все, что шевелится, - выразительно растворив верхушку фразы в короткой паузе, он удачно подчеркнул смысл популярной и успевшей уже обрасти крылышками сентенции.

- Где тут туалет?

- По лестнице вниз, потом коридор, кафельная стена. Мальчики - направо, девочки - налево.

- Значит, мне направо.

Маршрут привел ее в просторное помещение: несвежий и мутный ввиду невыносимой плотности табачных миазмов кафель, в грязных разводах пол, над умывальником длинное зеркало кровоточит заветным словом, намалеванным губной помадой («Fuck» - ну, естественно...), налево арка и проход в соседнее помещение, где кабинки с разболтанными дверками или без дверок вовсе.

При входе ее едва не снесла с ног высокая, мощного телосложения девушка с борцовским разворотом плеч. В бледном и несколько одутловатом лице полыхал жирный рот - тон помады не оставлял сомнений, что энергичный текст на зеркале принадлежит именно ее перу.

Муся отшатнулась и бочком по стеночке попыталась просочиться к конечному пункту своего маршрута, рискую угодить под паровой каток и навеки остаться плоским барельефом в кафельной стене - девушка металась туда-сюда по умывальной комнате, как голодная медведица в клетке. На Мусю она не обратила ни малейшего внимания, курсировала вдоль и поперек, разминая на ходу кулаки и бормотала себе под нос: - Ну, сука такая, ну, фуфло, я тебе задницу надеру, только выйди, гнида!

Муся уже почти просочилась, отполировав кафель курткой, к спасительному лазу из умывальной клетки. Девушка остановила на ней бессмысленный взгляд - ничего хорошего от человека с таким первобытным взглядом ждать не приходилось.

Муся втянула голову в плечи и молча протянула ей сигарету. Эта любезность сбила девчушку с толку и разрядила обстановку.

Жаба прикурила, глубоко затянулась, истребив на одном вдохе четверть табачной дозы.

Попыток превратить Мусю в барельеф она больше не предпринимала - и на том спасибо, но надо было как-то войти в разговор.

- Ты чего тут мажоркой шастаешь? - спросила Муся на наречии, которое, по ее представлениям, должно быть доступно местному населению. - Совсем крэйзи?

Кажется, жаба почувствовала в неожиданной собеседнице родственную душу и разглядела под курткой ту жилетку, в которую в самый раз поплакаться:

- Станешь крэйзи! Есть тут в тусовке одна дрянь старая, с опытом дрянь, еще с «Чайфом» таскалась, с «Алисой», с «Бригадой», а теперь сюда причалила, к монстрам...

- И что?

А то, что у нее с одним мужиком вроде бы наладилась жизнь, он светотехник в команде, ну, то да се, трали-вали, кошки срали, он на других жаб смотреть перестал, только - с ней, и больше - ни с кем, а тут эта дрянь старая подвалила, и он слетел с катушек, доремифасоль, вон он там, нажрался водки и пилит ее в крайней кабинке...

Иной раз я туго соображаю, призналась себе Муся.

- Пилит? Как это? Как в цирке что ли?

По детским снам она смутно помнила: будто бы они с мамой в цирке на Цветном, и какую-то фантастически красивую женщину в искрящемся купальнике укладывают в ящик, лишь голова и ноги торчат, а с сатанинским лицом факир, во фраке под легкой и воздушной фиолетовой мантией, старательно перепиливает ящик огромной и хищной, как акулья пасть, двуручной пилой, женщину на две половины расчленяя.

- Угу, - кивнула девушка, покусывая свою раскаленную докрасна губу. - Как в цирке. Раком, наверное, поставил и пилит. Цирк да и только!

Муся прислушалась. В памяти всплыл занятный образ, подслушанный классиком в одном полночном гостиничном коридоре - за дверью равномерно и тяжко скрипела кровать, словно кто-то пилил бревно - ах, лаковым бы штиблетам классика пройтись да по этому кафельному полу: наверняка расслышал бы он могучий гул промышленного лесоповала.

- Пусть только выйдет. Я ей рыло-то начищу.

- Успехов тебе, - сказала Муся, пятясь к выходу.

- Ага, - отозвалась жаба.

Панин поджидал ее внизу у развилочного камня, стрелками указывающего, кому направо, а кому налево; хотя надобности в этом указателе не было: здешняя публика, похоже, не обращает внимания на такие мелочи, как различие полов.

Они вернулись в холл. Двери шарахнулись в стороны, и внутрь хлынула публика, в которой то и дело мелькали совсем еще детские лица. Публика моментально стала поправлять здоровье, подорванное на свежем воздухе, то есть лакать водку и курить что-то такое, отчего в глазах возникала резь, а в вестибулярном аппарате - процесс, напоминающий смещение центра тяжести.

В зале уже слышался разминочный грохот: заскрежетал гитарный аккорд, отдающий ржавчиной, вскрикнул, издав фонящую отрыжку, микрофон, густо пукнул бас, заверещала тарелка, и заухал, как огромный филин, басовый барабан; с приливной волной, устремившейся на звуки музыки, их внесло в зал, и только благодаря прочному навыку Панина, успевшего ухватиться за поручень какого-то кресла, они не потерпели кораблекрушение.

Муся оказалась затертой между Паниным и девочкой в просторной полосатой рубахе с белым воротничком, выгодно смотрящейся на общем фоне благодаря здоровому цвету лица и относительно ясному взгляду. Напоследок она успела заметить соблазнительный темный пушок над верхней губой, слегка вздернутой - а вслед за этим на них рухнул мрак.

Секунду он давил на плечи, потом впереди взорвалась вспышка света, открыла сцену, и она едва не опрокинулась навзничь - настолько мощно ударила звуковая волна. Она инстинктивно вцепилась в руку девочки, которая истолковала этот порыв по-своему. На глаз оценив Мусин возраст и (стало быть) степень культурной деградации, она живо приняла в ней участие и - криком в ухо - начала читать вводный курс современной эстетики.

Это так себе команда, кричала, «Железный поток», потом будет «North Syndrom», потом, возможно, «Death  Vomit» - но все это для разогрева, и только потом грохнет хороший трэш, монстры, «Коррозия металла», вот это будет кайф, если Паук в ударе.

Муся плохо понимала, что происходит. Вокруг были:  металлический грохот, разваливающий гармонию и возводящий на пепелище какие-то железные, отливающие стальным блеском конструкции, запах пота, водки и анаши - она медленно и неуклонно втягивалась в эту трясинную массу, чавкающую, пузырящуюся, испаряющую зловонье, и в ней растворялись последние остатки личностных самоощущений. Самое занятное, что она не испытывала ни малейшего желания процессу погружения противиться; напротив, было приятно и сладко чувствовать, как сминаются твои крылья и впитываются в спину, а голова, как на лифте, съезжает по стволу хребта куда-то в область живота, руки-ноги сохнут и опадают, как осенние листья с материнской ветки, и там, где была ты, остается просто капля трясинной влаги. А вокруг пульсирует тактовая волна, выплескивающаяся в ногу, бессознательно отбивающую на полу ритмический рисунок этой странной, вывернутой наизнанку музыки, у которой - все кишки наружу...

Вот-вот, догадалась она, уже недолго ждать осталось: пыхтящий тепловоз высунется из-за поворота, девочка, притаившаяся под мостом, чувствует, как лязг и скрежет окутывают ее, и вместе с истошным криком она улетает из себя, как воздушный шарик, сорвавшийся с гнилой нитки. Недолго ждать, чувствуя тычок острого локотка в бок - это маленький профессор эстетики требует внимания: на сцену выплывают потусторонние персонажи в белых, плавно оплетающих тела саванах, над ними парит открытый гроб и покачиваются стальные косы и рокочет аккорд, приглашающий заглянуть в преисподнюю.

- Монстры! - орет на ухо девочка. - Сейчас будет кайф загробный.

Недолго ждать, недолго: металл грохочет, накаляется докрасна и плавится, гробы витают и парят, саваны полощутся и опадают, обнажая чей-то мощный торс, грудь средних размеров, несколько увядшую («Это Клава, - комментирует девочка, - звезда трэш-стриптиза») и далее обнажая: бедра, мощные коровьи ляжки и крупную ногу размера так тридцать девятого, в черной лаковой туфельке на модном, итальянском каблуке, формой напоминающем опрокинутую рюмочку.

- Смотри, Паук, вон он, слева... А вот Черный Хоббит, видишь карлика?

Карлика она не видела, зато видела Паука - голый торс, лохматый, многоногий, в самом деле паук, ковыряющий паучьими пальцами гитарный гриф, он поднимает руку, требует тишины, и в тишине оповещает публику:

- Все это х...!

Муся отдала должное великому русскому языку, его пластичности, податливости и синтетичности, позволяющей совокупить заборное словечко из трех букв и, скажем, слово «маета»; получается вполне миловидный термин, в котором острый инфернальный угол стесан благозвучием.

- Р-р-р-р-р-ашен водка! - призывает Паук, и болотная тина взметается, взорванная объявкой очередного хита.

Недолго ждать: уже рашен водка льется железным потоком, мощно и полноводно, как великая египетская река Нил, бурлит и клокочет в водоворотах, увлекая меня - каплю в воронку, и когда с треском лопается рубаха, обнажая маленькую грудь соседки, грохот окончательно Мусю поглощает, она улетает из себя, как воздушный шарик, вместе с собственным истошным воем:

- Давай, Хоббит, давай! А потом чьи-то цепкие руки выдергивают ее из ячеи одноклеточной материи, подбрасывают, и она парит над головами, плывет, плывет, плывет и приходит в себя, обрушившись на пол. Боль в копчике. Перед глазами чья-то нога, из прорехи в джинсах торчит коленка... Очень хорошо, успокаивает она себя, я вижу, следовательно, существую. Теперь надо подняться с пола - вот так, ухватиться за эту ногу, подтянуться. Кто-то помогает ей воздвигнуться в вертикальное положение, потянув за ворот куртки.

Перед ней сцена - в полушаге.

Из-за кулис показывается пучеглазая мордашка детской машинки; на таких детсадовцы катают себя, отталкиваясь ножками от пола, - ребенок?

Нет. Слишком квадратен, плотен, коренаст, слишком большая голова - карлик.

Он в ластах и в противогазе катит на детской машинке, скорее всего это и есть легендарный Черный Хоббит. Сдергивает с себя маску, орет:

- Р-р-р-р-р-ашен водка! - в руке его возникает стакан, в другой бутылка, он наливает.

- Рашен водка не закусывают! - орет, и зал откликается эхом: да!

- Рашен водка надо занюхивать! - и опять в зале: д-д-а!

- Я Черный Хоббит, я занюхиваю не хлебной коркой. Я занюхиваю черным треугольником! - опрокидывает стакан, валит могутную Клаву на свою машинку, стаскивает с нее остатки одежды, то есть трусики, и смачно занюхивает - Клавиным черным треугольником.

Чем дело кончилось, она досмотреть не успела. Чьи-то руки тянут ее, волокут.

Очухалась она уже в холле.

Панин. Тяжело дышит, утирает пот со лба.

- Черт бы тебя!.. Может, ты для пущей эстетической радости еще и потащиться хочешь? А то давай, тут с этим делом проблем нет.

Она огляделась: вокруг слоняются сомнамбулические десяти-двенадцатилетние дети с плывущими, матовыми взглядами, явно обкурившиеся.

- А что это со мной сталось? Как будто волной смыло...

У этих детей такой способ демонстрации катарсисных

переживаний, растолковал Панин, они кого-нибудь хватают, поднимают, выталкивают из толпы наверх и так возят над головами.

- Сильно треснулась?

- Ощутимо, копчиком. Болит... Жаль.

- Жаль - чего?

- Не смогу писать наш роман.

Наверное, в самом деле уроки китайской иероглифики ей в ближайшие несколько дней будут противопоказаны. И не в том беда, что в силу лености или порочной привычки мы пишем, лежа на спине, это как раз не проблема, тут возможны варианты, а просто сейчас она неясно ощущала свою половую принадлежность: женское начало железный поток истребил, мужское не пробудил. Выходит я в полоном отношении - нечто третье, подумала она.

- Пошли отсюда, - Панин обнял, повлек к выходу.

Она оглянулась на прощанье. Какой-то светловолосый шести-, от силы семиклассник, маленький, с потным лицом и моторикой движений походящий на устрицу, извлеченную из домашней раковины и прислоненную к стене, медленно стек к полу.

- Смотри, - она стряхнула руку Панина с плеча.

Он равнодушно скользнул взглядом по отключившемуся мальчику, пожал плечами и взялся за дверную ручку.

Что-то его остановило. С минуту он стоял, хмуро глядя в пол. Потом двинулся к стене, присел на корточки, встряхнул мальчишку за плечи.

Тот поднял лицо и тут же уронил голову на грудь. Панин развел руки в стороны: бесполезно.

- Чего ты хотел от него? - спросила Муся.

- Да так... Хотел поговорить за жизнь. Спросить кое о чем. И в первую очередь, где он так научился петь, - он оглянулся. - Точно, это он.

- Кто?

- Да тот запевала... - он осторожно дотронулся до синяка под глазом. - Тот, с площади перед Парком Горького.

- Точно?

- Точнее не бывает.

Что бы этому поклоннику тяжелого металла делать среди митингующей бедноты? - подумала она.

Панин угадал ход ее мысли.

- Вот и я так думаю.

Он бросил на мальчишку прощальный взгляд. Тот лежал под стеной в неловкой позе: ноги безвольно разбросаны, голова свалена к плечу, рот распахнут - не мальчик, а синюшный полудохлый птенец, вывалившийся из гнезда.